Ксюша бежала следом, придерживая крышку переноски обеими руками, потому что суслик изнутри бился в неё головой с ритмичностью пневматического молотка.

Быстро она успела разобраться с Пухлей и вернулась к Сане. Слишком быстро… и именно тогда, когда этого не требовалось!

Я медленно убрал руку с дверной ручки хирургии.

— Мих! — Саня подскочил ко мне, держа переноску перед собой. — Чё с этим психом зубастым делать? Может, ему снотворного вкатить? Он мне руку прокусил, три раза! Я теперь умру от бешенства?

Саня продемонстрировал левую кисть. На тыльной стороне ладони, через ткань рабочей перчатки, проступали три маленьких красных пятна. Суслик кусался прицельно и с энтузиазмом.

— А Пуховик где⁈ — Ксюша обошла Саню и уставилась на меня круглыми глазами. — Их разве можно в один стационар ставить? Они же поубивают друг друга, суслик после эфирного выброса нестабильный, он Искорке в вольер влезет и…

— Так, — я поднял ладонь. — Тихо. Оба.

Голос вышел резче, чем я рассчитывал, и Ксюша осеклась на полуслове. Саня тоже замолк, хотя переноска в его руках продолжала ходить ходуном и шипеть.

Я закрыл глаза. Там, за дверью хирургии, сидел Артур Горай с драконьим яйцом. Олеся за стойкой отсчитывала минуты. Бок горел. А передо мной стояли два верных, преданных, бесконечно шумных раздолбая с бешеным сусликом в железной коробке.

— Суслика оставьте в переноске, — сказал я, открывая глаза. — Отнесите в дальний угол стационара, к пустым клеткам. Поставьте на пол и накройте тёмной тканью, любой, халат возьмите с вешалки. В темноте он успокоится за десять минут. Снотворного не надо, у него Ядро после выброса и так на пределе, лишняя химия добьёт. И не болтайте, у меня клиент за дверью.

Ксюша кивнула, подхватила переноску у Сани из рук, и они оба двинулись к стационару. Переноска продолжала шипеть и дёргаться, но уже тише, и Ксюша несла её ровно, прижимая к бедру.

Я повернулся к двери хирургии и в этот момент ощутил под курткой тёплое, мерное шевеление.

Пуховик за эти пятнадцать минут уснул, свернулся между свитером и подкладкой куртки калачиком и мирно сопел, уткнувшись носом мне в рёбра. По Сопряжению от него тянулось ровное, сонное:

«Тепло… хозяин рядом… спать…»

Я опустил подбородок и посмотрел на выпуклость у себя на груди. Из-под расстёгнутого ворота куртки торчал кончик белого уха, мерно подрагивающий в такт дыханию.

Будить его после сегодняшнего дня, после эфирного удара и пробитого Ядра, было бы свинством. Барсёнок перенёс за последний час больше стресса, чем за весь предыдущий месяц, и сейчас ему нужно было именно это: тепло, покой и близость хозяина.

Пусть спит.

Я осторожно, стараясь не потревожить Пуховика, взялся за ручку и потянул дверь на себя.

Хирургия встретила меня ярким, ровным светом.

Пять плафонов хирургической лампы горели в полную мощность, заливая помещение, под которым каждая деталь видна до мелочей.

Артур Горай сидел на металлическом стуле у дальней стены. Ровная спина, руки на коленях, ноги вместе. Термоконтейнер с драконьим яйцом стоял на хирургическом столе, в центре, под лампой. Крышка была полностью сдвинута, и яйцо лежало открытым. Багряная чешуйчатая скорлупа мягко пульсировала, отбрасывая на сталь контейнера тёплые красноватые блики.

Я закрыл за собой дверь с щелчком, проверив, что язычок замка вошёл в паз. Шум приёмной, шипение суслика, голоса Ксюши и Сани, всё это отрезалось разом и осталось по ту сторону.

Подошёл к столу. Каждый шаг отдавался в правом боку, и я дышал мелко, стараясь не расширять грудную клетку. Пуховик под курткой шевельнулся, устраиваясь поудобнее, и затих.

Я остановился напротив Артура. Между нами был хирургический стол с яйцом. Аура от яйца шла тёплая и густая, с тем оттенком чистого огня, который я за всю карьеру встречал ровно один раз.

— Слушаю вас, — сказал я. — Что вы хотели?

Артур поднялся со стула. Движение было быстрым, рывковым, и вежливая неуверенность, с которой он стоял на крыльце десять минут назад, слетела. Лицо изменилось. Скулы обострились и в глазах, вспыхнуло выражение, которое я хорошо знал по своей прошлой жизни. Так выглядят люди, которых загнали в угол и которым нечего терять.

Два длинных шага. Он оказался рядом, вплотную, перегнувшись через угол стола, и его пальцы вцепились в ворот моего халата чуть ниже ключицы, сминая ткань.

— Я знаю, Покровский, — выдохнул он. — Только ты можешь мне помочь.

Пуховик под курткой дёрнулся от рывка и тихо, обиженно пискнул. По Сопряжению от него пришло сонное, встревоженное:

«Чужой… хозяина трогают… кусать?..»

Я мысленно послал ему «нет, спи», и барсёнок неохотно утих.

Артур близко, в упор висел на моём вороте. От него пахло дорогим одеколоном и нервным потом. Пальцы у него мелко подрагивали на ткани халата. Зрачки расширены, на висках капля влаги.

Я не стал отдёргиваться. Не стал повышать голос. За свой опыт работы с людьми, потерявшими над собой контроль, я выучил одну вещь: резкие движения и резкие слова превращают истерику в агрессию, а спокойный голос и неподвижное тело работают как тормозные колодки.

— В чём дело? — спросил я, не меняя позы и не пытаясь снять его руки.

Артур вгляделся мне в лицо. По-настоящему вгляделся, будто пытался найти за моими глазами что-то, спрятанное глубоко и далеко.

— Ты помнишь? — прошептал он. — Скажи мне, ты помнишь⁈

— Что именно? — я по-прежнему не двигался.

— Как мы попали сюда! — Артур тряхнул меня коротко, судорожно за ворот. — Помнишь дракона⁈ Вэллора!

Я знал, что услышу это имя. Готовился к этому с той секунды, как увидел яйцо в термоконтейнере. И всё равно, когда оно прозвучало вслух, в хирургии моего маленького Пет-пункта, произнесённое хриплым шёпотом, меня качнуло.

Артур Горай тоже помнил.

Он тоже вернулся. Тоже попал сюда, в своё молодое тело, с памятью о будущем, которое ещё не наступило. Тоже просыпался по утрам и пытался понять, где он и когда он. Тоже искал ответы и не находил.

И он целенаправленно искал меня. Пришёл в районную клинику на окраине Питера с яйцом дракона и безумными глазами, потому что больше ему идти было не к кому.

Мозг переключился мгновенно. Паника, облегчение, десятки вопросов, всё это метнулось разом и тут же выстроилось в очередь, потому что профессиональная часть меня, та, которая принимала решения в операционных, когда вокруг горело и рушилось, уже взяла управление. Горай на грани. И нестабилен. Если я сейчас начну расспрашивать, он развалится. Посадить, напоить, и только тогда говорить.

Я поднял правую руку и мягко, но твёрдо отвёл его пальцы от своего ворота. Один палец, второй, третий, пока вся ладонь Артура не оказалась в моей.

— Успокойтесь, — сказал я. — Сядьте.

Артур выдохнул. Я почувствовал, как из него выходит напряжение, державшее его на ногах последние минуты. Он опустился на стул, уронил руки между колен и наклонил голову.

Я шагнул к двери хирургии. Отпер замок, приоткрыл, ровно настолько, чтобы просунуть голову в щель.

— Ксюша! Два чая, пожалуйста!

Мгновенный деловой ответ Ксюши прилетел из стационара:

— Сейчас!

И тут же с поста у стойки администратора раздался голос Олеси:

— У тебя осталось семь минут, Миша!

Я прикрыл дверь и вернулся к столу. Прислонился бедром к его краю, потому что стоять прямо становилось тяжелее с каждой минутой, бок пульсировал и ныл. Пуховик за пазухой тихо тарахтел.

Ксюша заглянула через минуту. Молча, без вопросов, поставила на край стола две кружки чая с чабрецом. Пар поднимался над кружками медленными завитками. Ксюша скользнула взглядом по мне, по Артуру, по яйцу на столе, и я увидел, как у неё мелькнуло короткое удивление. Она промолчала, вышла и закрыла дверь.

Я взял свою кружку. Артур, помедлив, взял свою. Отпил. Руки у него дрожали, и чай плеснул через край, побежал по костяшкам. Он этого не заметил.

Сделал глоток. Пуховик за пазухой мурлыкнул громче, почувствовав, как мне полегчало.