Она терпеливо кивнула и ушла.

Я проверил замок, выключил свет в приёмной и постоял у двери стационара. За ней слышались шаги, Саня и Артур расставляли раскладушки. Саня бубнил про одеяла, Артур молчал.

Вышел на крыльцо. Холодный ветер дунул в лицо. Окна кафе через дорогу уже погасли, стулья составлены на столы. Олеся закончила смену.

Я застегнул куртку, поморщился от боли в боку и пошёл домой.

Квартира встретила меня тёмным коридором и тишиной. На кухне горел тусклый свет.

Олеся сидела за столом, подперев голову рукой. Глаза полуприкрыты, волосы выбились из хвоста, и поза у неё была такая, будто она села на минуту и забыла встать. Перед ней стояла чашка чая, к которой она не притронулась, по стенкам осела коричневая каёмка.

— Привет, — сказала она, не поднимая головы. — Ты как?

— Нормально. Ты сама-то живая?

Олеся медленно тяжело кивнула и даже это движение далось ей с трудом. Она подняла на меня взгляд, глаза у неё были красные от усталости, от двенадцати часов на ногах, вечера с подносами, в которых она носила тарелки с борщом и котлетами, и улыбалась клиентам, вытирала столы, и мыла полы, и всё это за зарплату, которой хватало на аренду и макароны.

— Живая, — выговорила она. — Я спать. Ног не чувствую.

Она встала, покачнулась и схватилась за край стола. Мышцы в ногах свело от долгого стояния. Выпрямилась, убрала чашку в раковину и пошла к своей комнате.

На пороге кухни остановилась.

— Миша, — она обернулась ко мне.

— Да?

— Мажь бок. Три раза в день.

— Обязательно, — со всей серьёзностью отозвался я.

Олеся кивнула и ушла. Дверь закрылась тихо, без щелчка, она даже на это экономила силы.

Я посидел на кухне, слушая, как капает кран и гудит холодильник. Потом встал, погасил свет, прошёл в свою комнату и лёг, не раздеваясь. Бок ныл.

Проснулся от будильника в шесть тридцать, и первая мысль была: они там целую ночь. Саня и Артур. Наедине. С пятью магическими существами и драконьим яйцом.

Бок ныл, но слабее, чем вчера. Я намазал его «Эфиргелем», натянул свитер и вышел на кухню. Кирилла не было. Олеся уже ушла на утреннюю смену, и на столе стояла кружка с запиской на салфетке: «Мажь бок. Я проверю».

Я усмехнулся, сунул записку в карман, надел куртку и вышел.

Утро было холодное, с низким серым небом. По тротуару шли редкие прохожие. Питер просыпался медленно и неохотно.

У кофейного ларька привычно остановился. Василиса уже задорно улыбалась, увидев меня.

— Утречко, — она уже наливала мне американо в большой бумажный стакан. — Двойной, без сахара?

— Тройной, — сказал я. — День тяжёлый.

— Тройного не бывает, — Василиса покачала головой, но долила из второго крана. — Зато бывает язва, если так и дальше пойдёт.

Я расплатился, забрал стакан и пошёл к клинике. Кофе обжигал пальцы через картон, и я перекладывал его из руки в руку.

На полпути проснулась тревога. Саня, это генератор хаоса. Аксиома, подтверждённая десятками случаев, включая контрабандное яйцо Теневой Гончей и ситуацию с Комаровой.

Артур, параноик с синдромом мессии и сорванным контролем эмоций. Вместе они провели в моей клинике двенадцать часов, и за эти двенадцать часов могло произойти всё, начиная от банальной драки и заканчивая рикошетным полётом яйца по всему стационару.

Я ускорил шаг. Клиника показалась из-за угла, знакомая вывеска «Пет-пункт Покровского», крыльцо с перилами, окна с жалюзи. Снаружи всё выглядело нормально. Дверь закрыта, стёкла целы, никаких следов погрома.

Достал ключ. Вставил в замок, повернул, толкнул дверь и шагнул внутрь.

Колокольчик звякнул и затих.

В приёмной стояла тишина. Такая, от которой звенит в ушах. Стойка администратора пуста. Стулья для клиентов на местах. Свет выключен.

Из стационара ни бульканья Искорки, ни шипения Шипучки, ни храпа Пухлежуя, ни скрипа Феликса. Даже суслик, который грыз решётку непрерывно с момента поимки, молчал.

Я поставил стакан с кофе на стойку.

— Ау! — позвал я, и собственный голос прозвучал слишком громко в пустой приёмной. — Живые есть?

Ответа не было.

Я шагнул к стационару и потянул ручку двери. Из темноты ударило перегаром, остывшей пиццей и кислятиной похожей на прокисший кетчуп. Я отшатнулся, бок тут же отозвался тупой тяжестью под рубашкой, и пришлось хлопнуть по выключателю плечом. Свет залил стационар со всех плафонов разом.

Саня свесил с раскладушки правую руку до пола и присвистывал во сне так, что Искорка в водяном вольере подрагивала вместе с водой. На животе у него, свернувшись клубком, дремал Пухлежуй и облизывал Санину ладонь широким розовым языком. На полу, подложив под голову свёрнутую куртку, спал Артур Горай — на спине, с полуоткрытым ртом, одна нога закинута на перевёрнутое ведро. С губ его слетал почти беззвучный храп.

Между ними стоял термовольер с драконьим яйцом, и багряные толчки пробегали по скорлупе через равные промежутки. Вокруг громоздились четыре пустые коробки от пиццы, восемь бутылок из-под пива, смятая пачка чипсов и два стаканчика из-под лапши. Одна бутылка лежала на боку, на кафель из неё натекла лужица, а в пиве отражался свет яйца.

Шипучка свернулась у ног Сани, обвив хвостом его ботинок.

Пуховик спал в своём вольере, уткнувшись носом в плед, задние лапки в кинетических фиксаторах торчали вверх. Суслик забился в угол клетки и не двигался. Похоже, тоже переживал общее похмелье. А вот мантикоре, которую до сих пор не забрали, похоже было всё равно.

С жёрдочки над стеллажом раздался скрипучий и желчный голос:

— Пролетариат деградирует! Вместо подготовки к классовой борьбе устроили попойку! На баррикады таких гнать, а не в стационар пускать!

Феликс расхохлил перья дыбом и не моргая глядел на спящих жёлтыми рептильными зрачками.

— Доброе утро, Маркс, — сказал я вполголоса.

— Пиво — опиум для народа, — отчеканил Феликс и отвернулся к стене, оставив нам обозревать собственную спину.

Я постоял над этим натюрмортом. Алкоголь в стационаре, мусор рядом с оборудованием… по уму надо было рявкнуть на обоих так, чтобы Феликс лозунги от испуга перепутал.

Но я смотрел на Артура и видел другое. Три с половиной месяца этот парень тащил яйцо по стране, прятался от сканеров и боялся закрыть глаза, потому что рядом не было никого, кому он мог доверить своего дракона. Вчера он орал на меня в хирургии, вцепившись в ворот халата, и я хорошо помнил, какие у него тогда были глаза.

А потом Саня, который быстро заводит знакомства, притащил пиццу и пиво, и Артур впервые за это время заснул рядом с кем-то, не прижимая контейнер к груди.

Саня не знал, через что прошёл Артур. Он просто увидел напряжённого парня и сделал то, что умел лучше всего: расслабил обстановку. И ведь сработало.

Я подошёл к двери, снял с крючка швабру и ударил её древком по кафелю.

По стационару прокатился грохот. Искорка булькнула и выпустила облачко пара. Пухлежуй подскочил на Санином животе и завизжал, Суслик метнулся по клетке и врезался в стенку, а Феликс расправил крылья и заорал:

— Революция началась!

Саня подскочил на раскладушке, запутался в одеяле и сполз на пол, увлекая за собой Пухлежуя. Артур перекатился на бок и закрылся руками от удара, прищурился, увидел меня и швабру — и опустил руки, когда понял, что обошлось.

— Доброе утро, — сказал я.

— Мих… — Саня сел на полу, придерживая Пухлежуя, пытавшегося забраться ему на голову. — Который час?

— Без четверти семь. У вас десять минут, чтобы вымести отсюда крошки и вынести стеклотару, пока клиенты не пришли.

Саня посмотрел на батарею пустых бутылок, на коробки от пиццы и на Феликса, который с жёрдочки так и не сводил с него глаз.

— Всё было стерильно, Мих, — начал он. — Мы аккуратно…

— Восемь бутылок, Саня. Четыре коробки пиццы. Чипсы. Лапша. На полу лужа. И всё это рядом с вольером, где лежит зародыш ценой, которую сложно оценить. У вас десять минут, не больше.