— Ксюша, подай браслет-переходник из второго ящика. Длинный, с четырьмя контактами, — попросил я.

Ксюша метнулась к стеллажу, вернулась и протянула мне адаптер. Я подключил его к браслету, наложил контакты на скорлупу и запустил глубокое сканирование.

Данные побежали по экрану. Температура ядра эмбриона, спектральный профиль эфирных каналов, осциллограмма пульса. Я читал цифры и параллельно пальпировал скорлупу свободной рукой, чувствуя сквозь латекс мелкую вибрацию. Сонный встревоженный зародыш ворочался внутри, и по эмпатии от него тянулось слабое недовольное ворчание.

Артур стоял у моего плеча и смотрел на экран браслета. Саня сидел на полу, и старательно вытягивал шею, пытаясь увидеть показатели.

Я снял контакты. Выпрямился. Бок тут же напомнил о себе, и я стиснул зубы.

— Ядро нестабильно, — сказал я.

Артур побелел.

— Насколько? — голос у него сорвался.

— Ритм созревания сбился, — я развернул браслет к нему экраном, хотя он вряд ли понимал, что означают кривые на графике. — Пульсация идёт рваными волнами — семь-одиннадцать-шесть-девять ударов в минуту. Должна быть стабильная девятка с отклонением в полтора удара. Три с половиной месяца постоянных перемещений, тряски, перепадов температуры и эфирного фона сделали своё дело. Эмбрион жив и развивается, но если ритм не выровнять, он продолжит сбиваться. И через два-три месяца Ядро войдёт в асинхронную петлю, из которой уже не выйдет.

— Что это значит? — Артур подался вперёд и сжал край стола так, что костяшки побелели.

— Это значит, что яйцо не вылупится, — сказал я. — Эмбрион законсервируется внутри скорлупы на неопределённый срок. Ядро будет пульсировать, скорлупа будет светиться, но развитие остановится. Тёплый бесполезный сувенир, который можно поставить на полку.

В хирургии стало тихо. Яйцо на пелёнке мерно пульсировало багряным светом, и эти рваные перебои, незаметные глазу, я теперь слышал через эмпатию. Тревожное, аритмичное биение маленького Ядра, которое пыталось нащупать правильный ритм и промахивалось.

— Что нужно? — Артур говорил уже ровнее, и я отметил это. Паника схлынула, включился расчёт.

— Строгий температурный режим. Постоянный эфирный фон, выровненный по спектру его Ядра. В контейнере это невозможно, контейнер экранирует всё, включая полезный фон, яйцо в нём задыхается. Нужна термокамера с регулируемой средой.

— У тебя такая есть? — спросил Артур, обведя взглядом хирургию.

— Нет, — сказал я. — Но у меня есть стационарный вольер с подогревом, свинцовые пластины от рентгеновской стойки для эфирографа и руки, которые соберут из этого рабочую камеру за час. Яйцо ложится в стационар минимум на три дня. Каждые восемь часов я меняю эфирный компресс и корректирую фон. Через трое суток ритм должен выровняться.

Артур выпрямился.

— Я не оставлю его здесь.

— Артур, — я попытался достучаться до него.

— Ты не понимаешь, это яйцо я три с половиной месяца вылавливал. Я его из рук не выпущу, ни в чей стационар, ни на минуту. Ни за что!

Я посмотрел на него. Потом на яйцо.

— Тогда забирай, — сказал я. — Клади обратно в контейнер и неси, куда хочешь. Через два месяца у тебя будет красивый, мёртвый камень.

Артур дёрнулся, будто я его ударил. Он перевёл взгляд на яйцо, и я видел, как ходят мышцы у него на скулах. Он боролся с собой. Страх потерять контроль, против страха потерять Вэллора.

— Я останусь здесь, — выдавил он. — Раскладушка есть?

— Артур, я тебя первый раз в жизни вижу, — ответил я. — У меня в стационаре пять петов, из которых три весьма дорогие. Дорогое оборудование за стеной. Мало ли что тебе придёт в голову среди ночи.

— Я не трону твоих зверей.

— Я этого не знаю.

Мы стояли друг напротив друга через стол, и между нами пульсировало драконье яйцо, и ситуация не двигалась, потому что он не мог уступить и я не мог рисковать, и каждая лишняя минута била по моему терпению.

— Да ладно, Мих, — голос Сани раздался с пола.

Он по-прежнему сидел под шкафчиком и смотрел на нас обоих хитрыми глазами с ухмылкой.

— Я переночую с ним, — Саня ткнул большим пальцем в сторону Артура. — Заодно за Пухлей присмотрю, он после суслика нервный, и кто-то должен ему вечернюю дозу дать. Будем вдвоём караулить.

Артур повернулся к Сане. Саня ответил ему кривой ухмылкой.

— Ну вот и договорились, — сказал Артур.

Я закрыл глаза. Открыл. Посмотрел на Саню, генератора хаоса, который предлагал присмотреть за параноиком с драконьим яйцом в помещении, где спали пять магических существ, и понял, что лучшего варианта у меня нет.

— Хорошо, — сказал я. — Ксюша, тащи из стационара третий вольер, тот, который с подогревом. И банку «Релакс-Эфира» с полки, зелёная крышка.

Ксюша вышла. Я повернулся к раковине, вымыл руки, достал из нижнего ящика ступку, пестик и три пузырька. Руки работали на автомате, за карьеру я готовил этот состав сотни раз для рептильных яиц на поздних стадиях инкубации. Густая паста на основе эфирной лаванды, камфорной смолы и лунного экстракта мяты, это успокаивающий компресс, который выравнивает пульс Ядра.

Я растёр компоненты в ступке до однородной зелёной кашицы, которая пахла хвоей и мёдом. Набрал пасту на лопатку и начал ровным слоем наносить на скорлупу. Яйцо отозвалось мгновенно. Вибрация затихла, пульсация замедлилась, и по эмпатии прошло долгое сонное «мм-м-м-м…», будто зародыш потянулся и устроился поудобнее.

— Ему нравится, — Саня наблюдал с пола, забыв про шишку. — Я прямо вижу, оно расслабилось.

— Ты видишь зелёную мазь на красном яйце, — поправил я, продолжая наносить компресс. — А расслабился — да, всё так. Пульс уже ровнее.

Ксюша вкатила вольер на колёсиках. Я уложил яйцо на термоподложку, выставил температуру, обложил скорлупу свинцовыми пластинами с четырёх сторон так, чтобы экранировать внешний фон, но оставить щели для циркуляции и закрыл крышку вольера. Через прозрачную стенку было видно, как яйцо лежит в гнезде из свинца и пелёнок, подсвечивая пространство изнутри ровным мягким багрянцем.

— Компресс менять каждые восемь часов, — я вытер руки и повернулся к Сане. — Состав в ступке на столе, хватит на два раза. Завтра утром я приготовлю свежий.

Саня кивнул, поднялся с пола и выпрямился, отряхивая колени.

— Дверь клиники на замок, — продолжил я. — Никому не открывать. В стационаре вести себя тихо. Искорку не будить, она спросонья плюётся паром. Шипучку не трогать вообще, она кислотная и ночью дёргается от любого шороха. К суслику не подходить. Феликса не кормить. Пуховику вечернюю дозу, четверть кубика из шприца, лежит в холодильнике, синяя маркировка.

— Мих, я всё это знаю, — Саня поднял руки ладонями вверх. — Я ж тут каждый день торчу.

— Знаешь, — согласился я. — Но повторить полезно, потому что с тобой Пухлежуй постоянно что-то жрёт.

— Это было один раз, Мих. Один.

— Два! Так ладно. Раскладушки в подсобке, бельё в шкафу за стационаром, — я повернулся к Артуру. — Яйцо в вольере, камера настроена, руками внутрь не лезть. Если пульсация начнёт сбиваться, то красный индикатор на крышке замигает. Тогда звони мне, номер у Сани есть, себе запиши.

Артур кивнул. Он стоял у вольера, положив ладонь на прозрачную стенку, и смотрел на яйцо с таким выражением, с каким отцы смотрят на детей в реанимации через стекло.

— Покровский, — сказал он тихо. — Спасибо.

— Три дня, — ответил я. — Через три дня оценим динамику. Если ритм выровняется, обсудим дальнейший план.

— А если не выровняется?

— Выровняется, — сказал я. — Я этим занимаюсь со… — фух, блин, чуть не сказал про сорок лет. — Очень долго.

Артур посмотрел на меня и, видимо, решил не уточнять.

Ксюша уже стояла в дверях приёмной с рюкзаком, готовая уходить. Я вышел из стационара, и она двинулась за мной.

— Михаил Алексеевич, — она говорила шёпотом, оглядываясь на дверь. — А этот Артур, он кто вообще? Зачем ему яйцо дракона?

— Долгая история, Ксюш. Расскажу, когда сам разберусь.