Я молча посмотрел на обоих.

— Мих, только не ори, — Саня поднял ладонь. — Я и так при смерти.

Я открыл рот.

С жёрдочки над стеллажом раздался скрип когтей, шорох перьев и громкое прокашливание, похожее на звук ржавого дверного замка.

Феликс вытянул шею, расправил крылья и обвёл двух помятых пациентов рептильным взглядом, в котором горело холодное презрение.

— Доктор, — произнёс он скрипучим голосом, и каждый слог падал в тишину стационара. — Позвольте мне. Эти элементы нуждаются в идеологическом порицании.

Саня повернул голову к жёрдочке и побледнел.

— Нет, — сказал он. — Только не это. Мих, пожалуйста…

Я усмехнулся. Посмотрел на Феликса. Сов сидел, нахохлившись, перья торчали, и жёлтые зрачки горели огнём.

— Валяй, Феликс, — сказал я. — Расскажи им о вреде интоксикации.

Феликс раздулся вдвое. Перья встали дыбом, голова вздёрнулась, и он начал.

— Товарищи! — голос его заполнил стационар до последнего угла. — Употребление сомнительных веществ есть прямое предательство рабочего класса! Пролетарий, затуманивший свой рассудок, теряет классовое сознание, утрачивает боевой дух и превращается в безвольного раба капиталистической системы!

— О господи, — Артур прижал ладони к вискам.

— Каждый грамм интоксикации отнимает у трудящегося часы продуктивного труда! Каждая кружка дурмана, это удар по мировой революции! Буржуазия спаивала народ веками, товарищи! Веками! И вы, двое взрослых мужчин, добровольно влили в себя отраву, пока ваши товарищи ведут борьбу за справедливость!

Саня застонал и попытался натянуть одеяло на голову, но капельница в левой руке не давала поднять локоть выше уха. Артур вжался в стену, и от этого движения стойка капельницы покачнулась.

Феликс не унимался.

— Дисциплина есть основа победы! Дис-ци-пли-на! А вы, товарищи, продемонстрировали полное отсутствие самоконтроля! Найти в чужом ящике неизвестный порошок и немедленно его употребить, это не поведение сознательного пролетария! Это поведение мелкобуржуазного люмпена, неспособного отличить чай от химического оружия!

— Миха… — Саня скрючился ещё сильнее. — Птицу выключи… Пожалуйста… Я всё понял…

— Ничего ты не понял! — Феликс хлопнул крыльями. — Понимание приходит через страдание! Через осознание собственной ошибки! Через трезвый, суровый анализ антиобщественного поступка!

Я отошёл к дальней стене стационара, где стоял маленький столик с электрическим чайником. Олеся подошла и встала рядом. Я включил чайник, достал из шкафчика две чистые кружки и пакетик нормального чабреца, из аптечной упаковки.

— А он долго так может? — Олеся кивнула на Феликса, который развивал тему классовой ответственности за здоровый образ жизни.

— Рекорд — сорок минут, — ответил я.

— Организм трудящегося, его главное орудие производства! — гремел Феликс. — Разрушая его сомнительными субстанциями, вы подрываете экономический базис революции!

Артур медленно, с мукой на лице, повернулся к Сане.

— Это ты виноват, — прошептал он. — Ты нашёл этот пакет.

— А ты сказал «давай попробуем», — прошипел Саня.

— Тише! — рявкнул Феликс, и оба вздрогнули. — Взаимные обвинения есть признак мелкобуржуазной раздробленности! Пролетарии должны нести коллективную ответственность!

Чайник закипел. Я заварил две кружки, отдал одну Олесе. Она обхватила её и сделала глоток. Лицо у неё расслабилось, усталость проступила резче, двенадцать часов на ногах и незапланированный вечерний марафон, но в глазах стояла тёплая, тихая искра.

Мы стояли у стены и пили чай, пока Феликс на жёрдочке вещал о семнадцати причинах, по которым сознательный гражданин обязан отказаться от психоактивных веществ, и Саня с Артуром тихо, обречённо слушали, вжимаясь в кушетки.

Через пятнадцать минут Феликс выдохся. Последняя фраза, «и пусть это послужит вам уроком, товарищи!» — прозвучала уже хрипло, и сова нахохлилась, спрятала голову под крыло и мгновенно уснула.

В стационаре стало тихо. Только капельницы мерно отсчитывали капли.

Я допил чай, поставил кружку на столик и подошёл к кушеткам. Проверил пакеты, оба почти пустые. Саня уже не зеленел, цвет лица вернулся к нормальному. Артур разлепил глаза и посмотрел на меня осмысленным взглядом.

— Пульс, — я навёл браслет на Саню. Шестьдесят восемь ударов, ровный ритм. Давление в норме. — Поверни голову. Зрачки. Хорошо, реакция есть. Ты живой. Поздравляю.

— Спасибо, — Саня сказал это без привычной ухмылки. — Мих, прости. Серьёзно.

— Завтра поговорим, — ответил я и аккуратно снял иглу, прижал ватку, заклеил пластырем. — Сейчас пей воду, ешь бутерброд из холодильника и ложись. Утром голова пройдёт.

Артура я отключил следом. Горай молча кивнул, встал с кушетки, покачнулся и первым делом пошёл к вольеру с яйцом. Положил ладонь на прозрачную стенку. Багряные толчки мерно пульсировали, девять ударов в минуту, ровные. Плечи у Артура расслабились.

Саня поднялся со второй кушетки, ноги ещё подгибались, но держали. Я собрал капельные системы, выбросил использованные иглы в контейнер и убрал стойки к стене.

— Раскладушки на месте, — я кивнул на подсобку. — Двери на замок, зверей не будить, к чужим ящикам не лезть. Повторяю последний пункт: к чужим ящикам не лезть. Саня, это к тебе.

— Усвоил, Мих, — Саня шаркал к подсобке, придерживаясь за стену. — Намертво.

Я вернулся в приёмную. Олеся стояла у двери, уже в куртке. Она застёгивала молнию медленно, рассеянно, с выражением человека, думающего о чём-то далёком.

— Олесь, — я подошёл к ней. — Спасибо. За… вот это всё.

Она посмотрела на меня. Усталость лежала на её лице открыто, без маскировки: красные глаза, опущенные плечи. И сквозь эту усталость проступала короткая улыбка.

— Ты мне должен ужин, Покровский, — сказала она. — Нормальный. Без звонков и сусликов. Ну и без свихнувшихся мужиков на креслах.

— Обещаю.

— Не верю, — Олеся усмехнулась. — Но подожду.

Она открыла дверь. Фонарь на углу светил тускло, и мокрый асфальт отражал его как рыжее пятно.

— Бок мажь, не забывай, — бросила она через плечо.

— Мажу.

Олеся сбежала по ступенькам и пошла через дорогу к дому. Я стоял на крыльце и смотрел, как её фигура уменьшается в полумраке, пока она не свернула за угол.

Я закрыл дверь изнутри.

В приёмной горела дежурная лампа. Ксюша стояла у стойки администратора и убирала пустые кружки. Она держала их двумя руками, аккуратно и несла к раковине мелкими шагами.

Я смотрел на неё. Что-то цеплялось, что-то скреблось и я не мог ухватить.

— Ксюша, — начал я.

Она обернулась. Кружки в руках дрогнули и звякнули друг о друга.

— Да, Михаил Алексеевич?

Я остановился в трёх шагах от неё и сложил руки на груди. Она стояла в свете дежурной лампы с двумя грязными кружками, и ждала.

— Рабочий день закончился два часа назад, — сказал я. — Ты ушла, а через два с лишним часа звонишь мне из клиники.

Ксюша молчала.

— В прошлый раз ты сказала, что пришла за зонтом, — я кивнул на крючок у входа, где висел её складной зонтик с цветочным принтом. — Зонт на месте. Ты его даже не взяла. Так что, Ксюш, вопрос простой.

Я выдержал паузу и закончил:

— Зачем ты вернулась в клинику после рабочего дня?

Ксюша стояла, прижимая кружки к груди и жутко краснея.

Ксюша переступила с ноги на ногу, грязные кружки звякнули снова, и красные пятна расползлись от скул к ушам. Ксюша смотрела в кружки так, будто там, среди остатков заварки, лежал ответ, который избавит её от необходимости говорить вслух.

— Саня… — выдавила она. — Он мне написал.

— Написал, — спокойно повторил я.

— Смску. Вечером, — Ксюша поправила очки дрожащим пальцем, и от этого они сели ещё кривее. — «Приходи в клинику, мне без тебя темно». Я подумала… ну… что он хочет нормально поговорить. О чём-то серьёзном. Может, извиниться за… в общем. Прибежала, а он тут швабру обнимает и Пухлежуй на нём сопит.