Ксюша замолчала.

Кружки в её руках дрогнули, и одна чуть не выскользнула, она перехватила, прижала обе к груди и уткнулась в них подбородком.

Я стоял в трёх шагах от неё и пытался сохранить лицо. Это далось мне усилием, потому что внутри я снисходительно усмехался. Втюрилась наша отличница. В этого уличного вора, который путает анестетик с антисептиком и считает «стерильность» ругательством. А он, дурак, даже под эфирным расслаблением ей пишет. «Мне без тебя темно», это надо же было сочинить, Сашка Шестаков, романтик. Вслух я, разумеется, ничего такого говорить не стал, потому что Ксюша и без моей помощи горела так, что от неё можно было прикуривать.

— А ты прибежала, — констатировал я.

Ксюша вскинула на меня глаза, в них стояла паника, и она поняла, что ее только что вывели на чистую воду.

— Я… за клинику переживала! — выпалила она. — Они же тут одни, без присмотра, мало ли что…

— Ксюш.

— Ну ладно, — она опустила голову и выдохнула. — Ладно. Да. Прибежала. Потому что написал. Можете не смотреть на меня так, Михаил Алексеевич.

— Я никак не смотрю.

— Вы смотрите, как папа, который застукал дочь с двоечником.

Я закусил щёку изнутри, чтобы не рассмеяться. Сравнение было настолько точным, что спорить с ним означало бы врать. Саня Шестаков в роли двоечника, это даже не метафора, это диагноз.

— Ладно, Ксюш, — я кивнул на дверь. — Поздно уже. Иди домой. Выспись. Завтра разберёмся.

— Нет, — Ксюша вскинула подбородок, и кружки в её руках перестали дрожать. — Я останусь. Эти двое проснутся ночью и опять что-нибудь выпьют. Или разнесут. А потом будут лежать на креслах и петь. Нет уж.

Я посмотрел на неё. Халат мятый, под глазами тёмные круги после длинного дня, волосы выбились из хвоста и торчали антенной, а она стояла посреди приёмной в половине двенадцатого ночи и собиралась караулить двух взрослых мужиков. Потому как ей было не все равно, что творится с одним из них.

— Тогда завтра покупаю ещё пару раскладушек, — фыркнул я. — Поставим двухъярусные нары, объявим Пет-пункт казармой. Ты у нас за старшину будешь.

Ксюша покраснела ещё гуще и ушла в стационар.

Через секунду оттуда донеслось скрежетание раскладушки по кафелю, а потом злой, шипящий Ксюшин шёпот.

— Шестаков, подвинь ноги! Ты занял всю раскладушку! И прекрати храпеть, Пуховика разбудишь! Давай-ка перебирайся на пол! Артур, ты тоже. Вот вам пледы!

Из стационара донёсся сонный мычащий звук, Саня, не просыпаясь, подвинулся. Раскладушка скрипнула. Ксюша зашуршала одеялом.

Я выключил дежурную лампу и постоял в темноте, пока привыкали глаза. И вышел из Пет-пункта. Проверил замок на входной двери, подёргал ручку. Накинул куртку, и бок при подъёме правой руки дёрнулся привычной тупой тяжестью, ушиб не давал забыть о себе ни на минуту.

Фонарь на углу дома светил тускло, лужи на асфальте отражали вывеску «Здорового Ядра», и даже в полутьме изумрудные буквы выглядели самодовольно. Через дорогу, в окне кафе горела маленькая лампа, Марина убирала после закрытия. Я постоял на крыльце, глядя на этот огонёк, и поймал себя на мысли, что хочу зайти. Просто сесть за стойку, заказать чай и молча посидеть рядом с ней. Но часы показывали почти полночь, и я не имел права вваливаться к ней и разрушать её идиллию.

Я спустился с крыльца и пошёл домой.

Шёл через знакомые дворы, мимо пятиэтажек с тёмными окнами, мимо детской площадки с погнутой каруселью. Ботинки шлёпали по мокрому асфальту, и этот звук был единственным, что нарушало тишину района. Редкие машины проезжали по проспекту за домами, и их фары скользили по стенам.

Дома я разулся в прихожей, стараясь не греметь. Кирилла не было, его ботинки отсутствовали у двери. Олеся спала или лежала в темноте и читала с телефона, потому что свет в ее комнате не горел. Ну и заходить к ней я посчитал лишним. Желание конечно было, но… не сегодня.

Я выпил стакан воды, поставил стакан в раковину и ушёл к себе.

В комнате разделся, быстренько сбегал в душ, а потом завалился на кровать, закинул руки за голову и уставился в потолок. Тело гудело, бок ныл, веки тяжелели, но сон не шёл. Мозг зацепился за что-то и не отпускал.

Артур Горай. Я помнил его из той жизни, которую прожил до конца, до последнего дня, когда Вэллор скастовал магию и мир треснул пополам.

Горай-легенда. Человек с дисциплиной, от которой у тренеров челюсти отвисали, а у противников опускались руки ещё до первого раунда. Он вытягивал безнадёжные бои на Арене, потому что в нём работал внутренний расчёт, каждое решение было идеальным и единственно возможным.

Я видел записи его ранних матчей, Вэллор достался ему неопытным и допускал ошибки, промахивался на подлётах, а Горай компенсировал каждый промах тактикой. Читал противника за два хода вперёд. Менял стратегию на лету. Тренеры разбирали его поединки на конференциях, а комментаторы называли его «Метрономом».

А сегодня этот человек крутился на офисном кресле с блаженной улыбкой и дирижировал воображаемым оркестром.

Хихикал. Пел гимн, который ещё не написали.

Я перевернулся на левый бок и уставился в стену. За стеной негромко гудел холодильник, и этот гул забирался в уши.

Артур пришёл ко мне восемь дней назад. За это время он устроил скандал в хирургии, вцепился мне в ворот халата, напился пива с Саней, а потом залил стресс неизвестным чаем из чужого ящика. Мягкотелый, потерянный парень, который жался к вольеру с яйцом и засыпал на полу. Мальчишка, которому двадцать лет и которого мотало от крика до хихиканья за полчаса.

Это не стыковалось.

Между Гораем из моих воспоминаний и Гораем на моей кушетке лежала пропасть, а я не мог нащупать её края.

Я закрыл глаза и начал медленно перебирать варианты.

Первый вариант: дурное влияние Сани. Шестаков мог разложить кого угодно, у него был божий дар превращать любую ситуацию в посиделки с пивом и разговорами до утра. Любой напряжённый, уставший человек рядом с Саней расслаблялся за час, потому что он не умел молчать и его энергия была заразной.

Но это объясняло один вечер. Чемпион, которого я помнил, не сломался бы так быстро. Горай из моей памяти посмотрел бы на предложенную бутылку с вежливым терпением и полным игнорированием. Выпил бы чай из нормальной коробки, сел у вольера и читал бы учебник до рассвета.

Вариант отпадал.

Второй: перемещение во времени. Травма переноса, сбой нейронных связей, потеря части памяти или личности при перемещении. Но на мне оно так не сказалось. Я не стал инфантильным, не начал хихикать. Но рассудок, опыт, всё осталось на месте. Почему у Горая иначе?

Я повернулся на спину. За окном шуршал дождь, и с водосточной трубы мерно капало, отсчитывая секунды, которые я тратил на задачу без решения. Каждая капля в ночной тишине звучала чётко, и между ними мозг подбрасывал обрывки: искажённое лицо Артура в хирургии, когда он кричал на меня, без той брони, которую я привык видеть на нём в эфирах. Его пальцы на ручке термоконтейнера, которые жили только в одном режиме: «не отпускать». И глаза: тусклые, выцветшие, из которых ушёл тот огонь, который горел в нём на Арене ещё за минуту до свистка.

Может, дело не в переносе. Может, дело в том, через что он прошёл уже здесь, в этом времени. Без денег и единого человека рядом. Одиночество такой плотности перемалывает людей. Я видел это. Бойцы, которые уходили на длительные соло-контракты в Дикие Зоны, возвращались через полгода другими молчаливыми людьми с пустыми глазами. Психологи называли это «эфирной эрозией».

Но Горай не выглядел перегоревшим. Такие люди молчат, уходят в себя, строят стену. А Артур скандалил, хихикал и позволял Сане затянуть себя в посиделки с пивом. Это было поведение человека, который тянулся к контакту. Не выгорание. Что-то другое.

Я лежал в темноте и чувствовал, как ответ скребётся где-то на периферии сознания. Рядом, близко, но я не мог его схватить. С Гораем происходило что-то противоестественное.