Тяжёлый вязкий сон накрыл меня только под утро, и последнее, что я помнил перед тем, как провалиться, багряные толчки скорлупы, пульсировавшие под веками ровной спокойной девяткой.

Будильник выдернул меня из сна. Я полежал минуту, собирая себя по кускам, сел на кровати и потёр лицо ладонями. За окном серело. Бок при первом повороте корпуса отозвался знакомой тяжестью, уже терпимой, но настойчивой.

Мазь стояла на тумбочке. Я выдавил полоску, задрал футболку и намазал правую сторону рёбер.

Холодный гель обжёг кожу и через минуту начал греть. И потом ещё раз надо намазать до вечера. Олеся ведь спросит, и я смогу ответить честно.

До клиники я дошёл быстрее обычного, потому что подсознание торопило. Остановился у двери и прислушался. За стеклом было подозрительно тихо. Я потянул ручку, готовый к чему угодно, к перевёрнутому стеллажу, к луже на полу, к Феликсу на люстре.

Но приёмная сверкала. Стойка администратора протёрта до блеска, стеллаж с расходниками выстроен по линейке, пузырьки стоят этикетками наружу. Пол вымыт так, что дежурная лампа отражалась в нём жёлтым пятном.

Ксюша стояла посреди зала, ноги на ширине плеч, блокнот в левой руке, карандаш в правой. Вид у неё был такой, будто она провела ночь на командном пункте и к рассвету выиграла сражение.

Саня и Артур стояли на коленях у дальней стены и тёрли плинтус. Оба помятые, с серыми лицами и красными глазами. Саня работал тряпкой, сгорбившись и не поднимая головы. Артур тёр молча, уставившись в стык плинтуса и стены.

С жёрдочки над стеллажом раздался знакомый скрип:

— Труд — это единственное спасение от буржуазного разложения! Интенсивнее три элемент, Шестаков! Левый угол пропущен!

Саня скосил глаза на Феликса и промолчал. Вчера он бы огрызнулся. Сегодня у него на это не было сил.

Я окинул картину взглядом и ухмыльнулся. Ксюша заметила меня и выпрямилась ещё сильнее.

— Доброе утро, Михаил Алексеевич. Стационар, приемная, хирургия вымыты. Вольеры проверены, корм задан, температура воды у Искорки в норме. Пуховик накормлен, суслик спокоен, Шипучка спит. Яйцо, стабильная девятка.

— Принято, старшина, — сказал я.

Ксюша дёрнула уголком губ, подавив улыбку, и вернулась к надзору.

Я прошёл к тумбочке, щёлкнул чайником и достал кружку. Горячая вода зашумела в нём, я потянулся к полке.

Колокольчик над входной дверью рванулся с такой силой, будто его оторвали от крепления. Дверь ударила в стену, стёкла отозвались дребезжанием, и в приёмную ввалился мужчина в расстёгнутом пуховике. Он прижимал к груди свёрнутое полотенце, и оно было красным. Не от краски.

— Врач! — он метнулся глазами по помещению. — Где врач⁈

Я поставил кружку на полку и пошёл к нему, на ходу натягивая перчатки из кармана халата.

— Сюда. Кладите на стол и разверните.

Мужчина положил свёрток на смотровой стол и отдёрнул полотенце. На белой клеёнке лежал Искрящийся Сокол, самка, с размахом крыльев в полметра. Левое крыло было распластано под неестественным углом, и между маховыми перьями, переливавшимися тусклой медью, открывалась рваная рана длиной в ладонь. Кровь шла густо, с эфирным мерцанием.

Я навёл браслет. Пульс Ядра скакал, двенадцать-четыре-девять, птица уходила в шок. Температура тела падала.

— Ксюша, в хирургию. Готовь зажимы, шовный набор, эфирный гемостатик. Быстро! — скомандовал я.

Ксюша уже бежала.

Сокол лежал на платформе под хирургической лампой. Я пережал повреждённую артерию зажимом, остановил кровотечение гемостатиком и взялся за иглу. Рана шла глубоко, задела сухожилие разгибателя крыла, и мне пришлось работать послойно, сначала сухожилие, потом мышечную фасцию, потом кожу. Восемь швов, каждый точный, с натяжением, рассчитанным на эфирную регенерацию, чтобы через неделю ткань срослась без рубцовой контрактуры.

Ксюша подавала инструменты молча, по взгляду, без единого лишнего движения.

— Стабилизирующий, два кубика, подкожно в холку, — сказал я, не отрываясь от последнего шва.

Она ввела. Пульс Ядра на браслете выровнялся: семь-семь-семь. Птица задышала ровнее, перья на груди чуть приподнялись.

— Будет летать? — спросил мужчина из-за порога хирургии. Он стоял, вцепившись пальцами в дверной косяк, и голос у него сел.

— Через три недели, — ответил я, снимая перчатки. — Повязку менять раз в два дня, я покажу как. Антибиотик в корм, утром и вечером, семь дней. И никаких полётов, пока я не разрешу.

Мужчина выдохнул. Быстро кивнул несколько раз подряд. Потом полез за бумажником.

Ксюша оформила карточку, выписала рецепт, приняла оплату. Мужчина унёс сокола.

Я вымыл руки, вытер лоб предплечьем и посмотрел на часы. Девять двадцать. Утро только начиналось.

Бутерброд с сыром нашёлся в холодильнике подсобки. Я откусил на ходу, прошёл через приёмную, где Саня уже сидел за стойкой и вяло листал телефон, а Ксюша заполняла карточку сокола. Артура в приёмной не было.

Я толкнул дверь стационара.

Тихо. Искорка побулькивала в водяном вольере. Пуховик дремал в углу, свернувшись в белый клубок. Суслик сидел неподвижно. Шипучка обвилась вокруг ножки пустой кушетки.

Артур сидел на полу, привалившись спиной к стене, рядом с термовольером. Колени подтянуты к груди, руки обхватили голени. Багряные толчки от яйца ложились ему на лицо тёплыми отблесками.

Я подошёл, сел на пол рядом, вытянул ноги и откусил бутерброд. Прожевал.

Артур смотрел на яйцо и не шевелился.

— Рассказывай, — сказал я.

— Что рассказывать?

— Как ты провёл три с половиной месяца. Где был? Как добыл яйцо? С самого начала.

Артур повернул голову. Глаза у него были тусклые, как у человека, который давно не высыпался и привык к этому.

— Какая разница, Покровский? Добыл и добыл. Оно здесь, а остальное неважно.

— Важно.

— Я просто устал, — он отвернулся к яйцу. — Оставь меня. Я переживаю за него. За то, что будет дальше.

Я дожевал бутерброд. Отряхнул крошки с халата. И сказал то, что думал всю ночь, пока ворочался в темноте.

— Ты ведёшь себя странно, Артур. Ты вообще не похож на того человека, которым должен стать. Ты сдался ещё до начала, — обозначил я.

Артур дёрнулся, будто я ткнул его в больное место. Повернулся ко мне, и в тусклых глазах мелькнуло что-то живое, обида или злость, я не успел разобрать, потому что оно сразу погасло.

Он откинул затылок к стене и уставился в потолок.

— Я не знаю, что со мной. Сначала, когда я попал сюда, я был как натянутая струна. Рыл землю носом. Устроился грузчиком на ферму, подбирался к инкубатору, спал в подсобке на бетоне. И мне было плевать, потому что в груди горело. Я знал, зачем живу.

Он замолчал. Багряный свет от яйца мерно пульсировал по его лицу.

— А потом я добрался до яйца, — продолжил он. — Взял его. Прижал к себе. И всё пропало. Как обрезало. Будто кто-то выкрутил кран и выкачал из меня всё. Радость, злость. Желание вставать по утрам. Я шёл с яйцом через полстраны и не чувствовал ничего. Ноги переставлял, ел, когда вспоминал, спал, когда падал. И думал только о том, чтобы не уронить контейнер.

Я молчал.

— Я вчера этот ваш чай пил, — Артур криво усмехнулся, — просто чтобы хоть что-нибудь почувствовать. Хоть какую-то эмоцию. Радость, злость, любую. Под этой дрянью мне впервые за два месяца стало хорошо, и это, Покровский, самое жалкое, что я могу о себе сказать.

Артур замолчал. Его руки лежали на коленях, и не шевелились.

Я сидел рядом и слушал, как капает вода в вольере Искорки. Мерные, ровные капли. В стационаре было тихо.

И внутри моей головы с оглушительным лязгом встал на место кусок, которого не хватало всю ночь.

«Всё выкачали. Пропало. После того, как нашёл яйцо».

Я посмотрел на Артура, а потом на термовольер. На багряную скорлупу, пульсировавшую ровной девяткой.

Эмбрион дракона. Живой зародыш с формирующимся Ядром. Которому нужна энергия для роста. Огромное количество энергии, драконьи Ядра пожирают ресурсов в десятки раз больше, чем любой другой вид.