Сова оценил обстановку. Для марксистского сознания Феликса картина была прозрачнее стекла.

— Буржуазный разврат! — прогремело с хирургического стола. — На рабочем месте! В ночное время! Эксплуатация женского труда через служебные отношения!

— Феликс, — начал я.

— Молчать! — Феликс распушил перья. — Половая распущенность на производстве ведёт к деградации трудовой дисциплины! Статья четырнадцать морального кодекса строителя коммунизма! Товарищи обязаны соблюдать дистанцию в один метр на территории лечебного учреждения!

— Феликс, заткнись, — я попытался подняться с пола, но ноги после двух часов сидения затекли, и колени подломились. Я плюхнулся обратно, и локоть ударился о шкафчик.

Олеся рядом мелко тряслась. Я покосился на неё, она уткнулась лицом в ворот свитшота, плечи ходили ходуном, и из-под ткани доносились сдавленные всхлипы. Она смеялась, зажимая рот рукавом, и слёзы текли по щекам.

— Требую созвать товарищеский суд! — Феликс переступил на краю стола и вытянул шею, обращаясь к Артуру как к единственному незанятому свидетелю. — Ты! Парень в трусах! Подтверди факт моральной деградации!

Артур стоял в дверях с пустой кружкой и зажимал рот свободной ладонью. Плечи у него ходили ходуном, глаза покраснели и он смеялся. Каждый раз, когда ему почти удавалось справиться, Феликс добавлял очередную реплику, и Артура накрывало заново.

— Служебный роман, — Феликс ткнул крылом в мою сторону, — есть инструмент капиталиста для отвлечения пролетариата от классовой борьбы! Моральное разложение начинается с совместного чаепития на полу и заканчивается полным крахом революционных идеалов!

— Феликс, — я закрыл лицо ладонью. — Мы просто пили чай.

— «Просто чай»! — Феликс передразнил мой голос с издевательской точностью. — Так говорили все ренегаты перед тем, как предать дело рабочего класса!

Артур не выдержал. Смех прорвался сквозь ладонь, и кружка в его руке дёрнулась так, что он перехватил её второй, чтобы не уронить. Он согнулся пополам, упёрся лбом в дверной косяк и трясся, и каждый его вдох переходил в хрип, похожий на всхлип.

Олеся уже не пряталась. Она откинулась на шкафчик, зажмурилась и смеялась в голос.

Я смотрел на это и пытался злиться. На Артура, который пришёл за водой в самый неподходящий момент в истории мировых поцелуев. На Феликса, вместо сна устроил идеологическую проверку. На собственные затёкшие ноги, не давшие мне встать и закрыть дверь.

Злости хватило секунд на пять. Потом меня достало, и я засмеялся тоже. Тихо, сквозь ладонь, прижатую к лицу, потому что бок тут же отозвался болью, и смеяться в полную силу мне было больно. Но остановиться я не мог, потому что Феликс, заметив, что аудитория наконец реагирует, приосанился и набрал воздуха для следующей тирады.

— Революция требует жертв! — провозгласил он и раскрыл крылья для пущего эффекта. — В том числе отказа от мелкобуржуазных удовольствий!

Из стационара донёсся сонный голос. Пуховик, разбуженный хохотом Артура, послал мне по эмпатии озадаченное «хозяин?.. смех?.. опасность?.. еда?..», и я мысленно ответил «спи, всё хорошо», хотя «хорошо» тут было спорным определением.

Смех стих постепенно. Артур выпрямился, вытер глаза тыльной стороной ладони. Стыд и веселье боролись у него на лице, и веселье побеждало с большим отрывом.

— Пойду за водой, — сказал он сипло. Подальше от этого… — он кивнул на Феликса, — … трибунала.

Артур развернулся и ушёл. Шлёпанье его босых ног по кафелю приёмной затихло за углом.

Феликс проводил его рептильным взглядом, удовлетворённо щёлкнул клювом и перелетел с хирургического стола обратно в стационар. С жёрдочки донеслось последнее, произнесённое скрипучим полушёпотом:

— Бдительность, мать революции.

И затих. Стационарная дверь осталась приоткрытой, и через щель виднелись багряные отблески яйца.

Мы сидели на полу. Олеся рядом, привалившись плечом к моему. Смех ушёл, и осталась звенящая усталость, от которой все мышцы гудели.

Поцелуй сорвался. Очевидно и по вине говорящей совы с политическими убеждениями, будущего чемпиона с сушняком.

Олеся повернула голову и посмотрела на меня. Глаза у неё блестели, ресницы слиплись от слёз, и на щеках остались мокрые следы.

— Покровский, — сказала она, и голос у неё был хриплый от смеха. — Ты когда-нибудь доведёшь дело до конца? Или у тебя каждый раз будет вмешиваться попугай?

— Сова, — поправил я.

— Какая разница.

— Принципиальная. Попугаи повторяют чужие слова. Феликс генерирует собственные. Причём с библиографическими ссылками на Маркса.

Олеся тихо засмеялась и ткнулась лбом мне в плечо. Я почувствовал, как её лоб упёрся в ткань рубашки, и мокрые пряди щекотнули мне шею.

— Мне надо домой, — пробормотала она в моё плечо. — Через три часа смена. Марина убьёт, если опоздаю. Надо хоть немного поспать. Проводишь меня?

— Конечно, — ответил я Олесе.

Мы поднялись с пола. Олеся покачнулась, я придержал её за локоть, и она оттолкнулась от шкафчика. Свитшот сполз ей с плеча, и она одним движением дёрнула рукав обратно.

Я выключил свет в хирургии. Проверил замок на сейфе, прошёл через приёмную и щёлкнул ключом входной двери. Олеся, привалившись к косяку стояла у порога и глаза у неё закрывались сами.

На улице было тихо. Дождь кончился, асфальт блестел под фонарями, и в лужах отражалась мёртвая вывеска «Здорового Ядра». Буквы погасли, но стекло ловило уличный свет и отдавало его мутным отблеском.

Мы шли рядом. Олеся ступала медленно, и пару раз я чувствовал, как её плечо касалось моего. Кроссовки шлёпали по мокрому тротуару, и это был единственный звук на всю улицу.

Подъезд встретил тишиной. Лифт скрипнул, дёрнулся на четвёртом и открыл двери.

Квартира была тёмная. Из их комнаты доносился ровный храп Кирилла. Олеся у порога скинула кроссовки, я снял куртку и стараясь не лязгнуть молнией повесил на крючок.

Она прошла по коридору к двери. Остановилась, взялась за ручку и обернулась.

Свет уличного фонаря падал через кухонное окно, пробивался в коридор косой полосой и ложился ей на скулу, на ворот моего свитшота, который она так и не сняла. Волосы подсохли и завивались на концах, тёмные круги лежали под глазами, и губы обветрились от ночного ветра.

Я смотрел на неё.

Две жизни, одна из которых закончилась на арене под рёв трибун, а вторая тащила меня сквозь бессонные ночи в маленькой клинике на окраине Питера. Я ставил диагнозы драконьим эмбрионам, латал электрических леопардов, торговался с синдикатами и прятал говорящую сову от инспекторов. Я умел делать всё это с закрытыми глазами.

А вот стоять перед девушкой и не прятаться за иронией, усталостью, этому я так и не научился.

Хватит.

Я шагнул к ней. Олеся не отступила, только подняла на меня взгляд, и в её глазах мелькнуло легкое, быстрое удивление. Я взял её лицо в ладони. Кожа на моих пальцах всё ещё горела после ожогов от статики леопардёнка, и когда я коснулся её щёк, она тихо вздохнула от этого жара. Мои большие пальцы лежали на её скулах, и я чувствовал частый пульс у неё под челюстью.

Я поцеловал её.

Олеся замерла.

Потом её ладони легли мне на грудь, пальцы сжали ткань рубашки, и она приподнявшись на носках, подалась ко мне. Ее губы были тёплые, и отвечала она так, будто ждала этого весь вечер, с того самого момента, когда Феликс разогнал нас своим идеологическим трибуналом.

Я медленно целовал ее, зная, что торопиться некуда, потому что лучшие вещи в жизни не терпят суеты. Она отвечала, и её пальцы на моей груди разжались, ладони поехали вверх, к плечам, и я почувствовал, как рукава мазнули меня по шее.

Кирилл за стеной всхрапнул особенно громко, мы оба вздрогнули и Олеся.

Потом я мягко отстранился. Коснулся губами её лба, чувствуя под ними тёплую кожу.

— А теперь иди спать, — сказал я тихо. — У тебя смена через три часа. И под глазами синяки.