— Терпимо, — соврал я и взял зажим снова.

Второй контакт. Разряд ударил слабее, потому что я ждал его и напряг предплечье. Но мышцы всё равно свело, пальцы разжались непроизвольно, и зажим снова соскользнул с фасции. По эмпатии от леопардёнка пришло слабое, паническое «НЕ ТРОГАЙ — БОЛЬНО», и на экране вспыхнул очередной синий разряд, прокатившийся по всей сети каналов.

Каждое моё прикосновение пугало зверя. Каждый раз, когда он пугался, Ядро выбрасывало защитную волну. Каждая волна била меня током и усиливала хаос в каналах. Замкнутый круг, из которого стандартными методами не выйти.

Олеся встала. Её босые ступни мягко прошлёпали по кафелю. Свои кроссовки она оставила у двери, они были мокрые насквозь.

Она подошла к столу с другой стороны и остановилась напротив меня. Посмотрела на детёныша. На синие искры, пробегавшие по его шерсти. На мои руки с зажимом. На экран эфирографа, где жёлтый канал перешёл в оранжевый.

Потом взяла полотенце с крючка у раковины, сложила его вчетверо и аккуратно, не касаясь зверя, промокнула мне лоб. Пот тёк по вискам и щипал глаза, я даже не заметил, когда успел вспотеть.

— Спасибо, — сказал я, не отрывая взгляда от раны.

Олеся положила полотенце на край стола и наклонилась к леопардёнку. Её лицо оказалось в двадцати сантиметрах от его морды. Детёныш приоткрыл мутный глаз, зрачок расширился, и по шерсти на загривке побежала новая волна искр.

— Тише, малыш, — Олеся заговорила негромким голосом, и каждое слово ложилось с одинаковым интервалом, монотонно. — Тише. Никто тебя не обидит. Ты в тепле. Ты в безопасности.

По эмпатии от детёныша пришло настороженное, замершее «…голос?.. знаю голос… тепло было… не били…». Он узнавал Олесю. Она держала его на дороге, и её руки были первыми, которые не причинили боли.

На экране эфирографа произошло то, чего я не ожидал. Синие вспышки, хлеставшие из разорванных каналов, стали тусклее. Частота разрядов упала с двенадцати в минуту до семи. Пульс Ядра выровнялся на три удара. По-прежнему далеко от нормы, но аритмия отступила.

Голос Олеси работал как седативное. Зверь расслаблялся, Ядро сбрасывало защитное напряжение, и статика в тканях слабела.

— Продолжай, — сказал я. — Говори с ним. Только успокаивающе.

Олеся кивнула и продолжила. Слова не имели значения, она перешла на что-то бессвязное, про погоду, про то, что завтра будет солнце, про молоко и тёплый плед. Важен был ритм, ровный, мягкий, от которого тревога стихала, и Ядро переставало колотиться в клетке сломанных каналов.

Я подождал двадцать секунд, следя за монитором. Синие разряды побледнели ещё сильнее. Статика в мышцах опала до уровня, при котором зажим больше не замыкал контур.

Поднёс инструмент к ране. Коснулся ткани. Лёгкое покалывание пробежало по пальцам и погасло. Терпимо.

Я раздвинул мышечную фасцию и добрался до рёбер. Второе и третье сместились внутрь, вдавливая хрящевое сочленение и пережимая эфирный канал. Мне нужно было вправить их на место, зафиксировать каркасом и при этом не задеть повреждённые электрические магистрали, которые проходили между рёберными дугами.

Левой рукой я подвёл рёберный фиксатор, тонкую титановую скобу с четырьмя зажимами, рассчитанную на мелких хищников. Правой, в которой ещё сидела остаточная судорога, взялся за зажим и начал вправлять второе ребро.

Кость подалась с мягким хрустом. Детёныш дёрнулся, и по эмпатии прилетело резкое «АЙ!», но Олеся тут же склонилась ниже и зашептала, и вспышка на мониторе угасла так быстро, что я успел выровнять ребро и зафиксировать первый зажим.

Третье ребро далось труднее. Оно сместилось глубже и легло на канал, который на мониторе горел оранжевым. Любое неточное движение могло порвать магистраль, и тогда Ядро потеряло бы последний стабильный путь к дыхательной мембране.

Я выдохнул. Пальцы правой руки подрагивали. Адреналин и остаточная судорога работали против меня. Левая держалась ровнее.

— Олесь, — позвал я тихо. — Положи ладонь ему на загривок. Только через полотенце, не голой рукой. Когда я начну вправлять, он дёрнется. Удержи голову.

Олеся набросила полотенце на загривок леопардёнка и прижала обеими ладонями. Детёныш заворочался под её руками, но не зашипел, он принял прикосновение. По эмпатии пришло тихое, сонное

«…давят… тепло… ладно…».

Я ввёл зажим между рёбрами, нашёл точку смещения и плавно, на миллиметр, повёл кость на место. Оранжевый канал замигал, давление уходило на него, и цвет медленно сполз к жёлтому, а через секунду зеленоватый отлив потёк от центра к краям.

Ребро встало. Я защёлкнул второй, третий и четвёртый зажимы фиксатора, и титановая скоба обхватила грудную клетку, удерживая кости в правильном положении.

Оставалось Ядро. Я набрал в шприц «Эфир-стаб», последние полтора кубика, нащупал точку введения на загривке, где центральный канал проходил ближе всего к поверхности, и медленно вколол.

Препарат пошёл по каналам. На экране я видел, как прозрачная волна стабилизатора расходилась от точки укола, заливая повреждённую сеть. Синие разряды, ещё тлевшие в периферийных каналах, гасли один за другим. Два разорванных канала в грудной доле перестали искрить, стабилизатор запечатал обрывки и утечка тока остановилась.

Пульс Ядра на графике выровнялся. Дыхание детёныша замедлилось, стало глубже, рёбра двигались плавно, и хрипы, с которыми он втягивал воздух на дороге, пропали.

На экране эфирографа каналы зеленели. Медленно, начиная от центра Ядра, зелёный свет заливал сеть, вытесняя жёлтые и оранжевые участки. Статика ушла полностью, ни одного синего разряда на всей карте.

Леопардёнок глубоко, протяжно вздохнул. Бока раздулись и опали. По эмпатии пришло длинное, тёплое «…не больно… тихо… спать…», и детёныш закрыл глаза. Мышцы расслабились, хвост перестал подёргиваться и лёг вдоль тела. По пепельной шерсти прошла слабая, последняя, едва заметная волна электрических искр.

Лечебный сон. Ядро стабилизировалось и переключилось в режим восстановления, направляя всю энергию на регенерацию каналов и срастание рёбер.

Олеся стояла напротив, ладони на полотенце, на загривке спящего зверя. Её руки дрожали от усталости и отходящего адреналина. Мокрая футболка прилипла к спине и волосы свисали вдоль лица.

Я снял зажимы с лотка, опустил их в стерилизатор и выпрямился. Бок прострелило и я перехватился за край стола, пережидая спазм.

— Он будет жить? — спросила Олеся. Голос у неё сел до хрипа.

— Будет, — сказал я. — Благодаря тебе. Без твоего голоса я бы его не стабилизировал. Статика не давала работать, а ты её выключила.

Олеся убрала ладони с загривка леопардёнка. Посмотрела на свои покрасневшие руки, в мелких белых пятнах от ожогов, оставленных разрядами на дороге.

— Я просто разговаривала, — сказала она.

— Именно.

Я аккуратно подвёл руки под спящего детёныша, поднял его со стола вместе с пелёнкой и понёс в стационар. Тёплый лёгкий зверь весил килограмма три с половиной, и по эмпатии от него шло ровное глубокое

«…спать… спать… спать…».

В стационаре я уложил его в заземленный изолирующий вольер, предназначенный для электрических пород. Толстые композитные стенки с медной сеткой Фарадея и внутренним керамическим покрытием гасили любые биоэлектрические импульсы и защищали соседние боксы от наведенного напряжения. Подключил термодатчик, выставил температуру на тридцать восемь градусов и закрыл крышку.

Через прозрачное окошко было видно, как леопардёнок свернулся на пелёнке, подтянув хвост к мордочке. Пепельная шерсть с тёмными розетками лежала ровно, искры погасли. Рёберный фиксатор поблёскивал титаном сквозь мех.

Из соседнего вольера Пуховик сунул нос в решётку и понюхал воздух. По эмпатии от барсёнка пришло любопытное «новый? пахнет грозой… маленький… спит…». Я почесал его за ухом через прутья.

— Спи, Пух. Не буди соседа, — сказал я.

Пуховик фыркнул, ткнулся мне в пальцы мокрым носом и улёгся обратно в свой плед.