Мы вошли в приёмную. Ксюша сидела за стойкой администратора и заполняла карточку, кончик языка торчал из угла рта от сосредоточенности. Увидев Панкратыча, она выпрямилась и поправила очки.

— Ксюша, продай Семёну Панкратовичу упаковку феромоновых лакомств для фенеков, — сказал я на ходу. — Первая полка, зелёная банка. Я в стационар, нужно компресс на яйце проверить.

— Поняла, Михаил Алексеевич, — Ксюша уже выдвигала ящик с прайсом.

Панкратыч остался у стойки и полез в карман за бумажником. Я толкнул дверь стационара и закрыл её за собой.

Тишина. Искорка побулькивала в водяном вольере, пуская мелкие паровые колечки. Пуховик дремал в углу, свернувшись в белый клубок, задние лапки торчали вверх. Суслик сидел неподвижно и провожал меня настороженным взглядом. Шипучка обвилась вокруг ножки стула и тихо посапывала.

С жёрдочки над стеллажом раздался знакомый скрип когтей, Феликс повернул голову, один жёлтый зрачок уставился на меня, но сов промолчал. Видимо, копил силы для вечерней агитации.

Термовольер с яйцом стоял на привычном месте. Багряные толчки шли ровно, девять-девять-девять. Я проверил компресс, паста подсыхала равномерно, менять пока рано.

Раскладушка Артура в углу была аккуратно застелена, учебник по биомеханике лежал на подушке корешком вверх. Горай ушёл с утра, как сказал, на разведку. Искать квартиру и присматриваться к подпольным аренам.

Я не стал его задерживать. Яйцо стабилизировалось, Артур получал «Серпентин-Д», и от прежнего размазни мало что осталось. Глаза у него прояснились, движения стали точнее, и вчера он молча разложил передо мной на салфетке схему подпольной арены на Васильевском, с пометками по входам, охране и расписанию боёв. Я посмотрел на схему, кивнул и убрал салфетку в карман. Чемпион просыпался.

Остановился у вольера Пуховика. Барсёнок спал, и по эмпатии от него тянулось ровное сонное тепло. Белая шёрстка на боку поднималась и опускалась.

Мысли свернули туда, куда я весь день старался их не пускать.

Орхидея. Фито-дизайн. Кирилл с зелёным лицом и роллом.

Я потёр переносицу и тяжело выдохнул. Вчерашний вечер прокручивался в голове, как испорченная запись, и каждый повтор добавлял деталь, от которой хотелось провалиться сквозь кафель. «Она очищает воздух», я действительно сказал это вслух. При Кирилле. С горшком в руках и пакетом суши, стоя в дверном проёме кухни.

Две жизни. А ухаживать за женщиной я так и не научился. В прошлой жизни у меня хватало ума не пытаться. Работа пожирала всё время и все силы, и я привык считать, что личная жизнь мне просто не положена по штатному расписанию. А теперь, в молодом теле, с гормонами, которые гнали кровь к лицу при одном взгляде на Олесину улыбку, я вёл себя хуже любого двадцатилетнего болвана, потому что болван хотя бы имел право на ошибки возраста. Я нет.

Олеся вчера смеялась. Зажимала рот ладонью и глаза блестели. Она смеялась надо мной и вместе со мной, и в её смехе было столько тепла, что бок перестал болеть. Потом она написала: «За какой именно? За тот, который ты планировал, или за тот, который получился?» и в этом вопросе я прочитал то, что она хотела сказать, но вслух произнести пока не решалась. Ей было всё равно, какой именно вечер получится, если он будет со мной.

Пуховик во сне дёрнул ухом. По эмпатии пришло мутное, сонное: «хозяин думает… тёплое… мягкое…» — барсёнок считывал мои эмоции даже через сон.

Я погладил его по макушке через решётку вольера и вернулся к двери.

Хватит. Мне ни один дракон мозги так не выворачивал, как эта девчонка с хвостиком и фартуком.

Я вышел в приёмную.

Панкратыча за стойкой уже не было. Ксюша стояла одна, ручка застыла над журналом, и на лице у неё горело возмущение.

— Где Панкратыч? — спросил я.

— В туалет пошёл, — Ксюша кивнула в сторону коридора. Потом наклонилась ко мне и зашептала с такой интенсивностью, что слова сталкивались друг с другом: — Михаил Алексеевич, он мне только что деньги совал!

— Какие деньги?

— Пять тысяч! — Ксюша подняла пять растопыренных пальцев. — Наличными! Достал из бумажника и говорит: «Девочка, сходи к Валентине Степановне, поболтай с ней минут двадцать, купи булочек, я потом компенсирую». Я говорю: «Семён Панкратович, я на рабочем месте». А он: «Ну сходи в обед». Я говорю: «У нас обед в час». А он: «Ну сходи сейчас, я скажу, чтоб тебя отпустил, я тут главный, я хозяин помещения!»

Я закрыл глаза. Открыл. Посмотрел на дверь, за которой скрылся Панкратыч.

Вот старый чёрт. Я ему только что прочитал лекцию о мужском достоинстве, он мне покивал головой, пообещал пойти и признаться, а сам при первой возможности попытался подкупить моего ассистента.

— Ты деньги взяла? — уточнил я на всякий случай.

— Конечно нет! — Ксюша обиделась. — Я ему сказала, что мой рабочий график утверждает Михаил Алексеевич, и если Семён Панкратович хочет перевести меня на должность промоутера булочек, пусть подаёт заявку через администрацию!

— Через администрацию, — повторил я. — Это ты ловко!

Я прислонился к стойке и опять прикусил щёку, чтобы не рассмеяться. Панкратыч пытался взять мою крепость в лоб, я отбил. Он зашёл с фланга, Ксюша отбила. Сейчас он, вероятно, сидит в туалете и разрабатывает третий план штурма.

— Упрямый мужик, — выдохнул я.

— Упрямый и хитрый, — Ксюша поправила очки. — Я у него в глазах видела, Михаил Алексеевич. Он не отступит.

Она была права. Панкратыч воспринимал отказ как вызов, а препятствие — как позицию противника, которую нужно обойти. Я мысленно прикинул. Минимум три попытки он ещё предпримет. Совесть дожмёт его до признания, но не сразу.

В этот момент из коридора раздались тяжёлые шаги. Я повернулся, ожидая увидеть Панкратыча из туалета.

Но он вышел из двери стационара.

Я остановился. Стационар находился в другом конце коридора, через две двери от уборной. Панкратыч шагнул в приёмную, застёгивая куртку, и лицо у него было такое нарочито-спокойное, какое бывает у людей, которые только что сделали нечто, требующее спокойствия.

— Вы чего там делали? — голос мой упал на полтона.

Панкратыч дрогнул. Взгляд у него скакнул к двери, перелетел на Ксюшу и вернулся ко мне. Одна секунда растерянности, и тут же лицо перестроилось, брови сдвинулись, подбородок выдвинулся, и передо мной стоял прапорщик, проводящий проверку личного состава.

— Да я порядок у тебя проверял, арендатор, — рявкнул он командным басом. — Вольеры грязные, кафель мокрый, на жёрдочке птица сидит непривязанная! Непорядок!

— Феликс — сова, — машинально поправил я. — И он никогда не бывает привязан.

— Вот и зря! — Панкратыч подхватил со стойки пакет с лакомствами, который Ксюша успела ему упаковать, и двинулся к выходу. У двери обернулся: — Не хочешь помогать и не надо, Покровский. Сам разберусь!

Дверь хлопнула. Стёкла в стеллаже отозвались привычным дребезжанием.

Я стоял посреди приёмной и смотрел на закрывшуюся дверь. Мозг выстраивал цепочку: Панкратыч пошёл «в туалет», но оказался в стационаре. Зачем? Стационар, это звери, оборудование и… коридор, из которого есть выход к подсобке, где обычно сидит Саня.

Из двери стационара выглянула знакомая физиономия.

Саня Шестаков прошёл через приёмную, засунул руки в карманы и остановился у стойки администратора.

— Ксюх, помощь нужна? — спросил он с такой невинностью, от которой у меня свело скулы.

Ксюша подняла на него глаза. На её лице промелькнуло раздражение, смущение, ещё раз раздражение, и она опустила взгляд обратно в журнал.

— Нет, Шестаков.

Саня пожал плечами и потянулся к банке с карандашами на стойке, собираясь покрутить один в пальцах. Ксюша переставила банку на свою сторону, Саня отдёрнул руку.

Из стационара раздался пронзительный визг с обертоном обиды и боли. Пуховик. Мой Пуховик!

Я рванул к двери. Два шага по коридору, плечом толкнул створку и влетел в стационар.

Пуховик стоял у своего вольера и тянул левую переднюю лапку, зажатую между прутьями решётки и скошенной задвижкой. Металлическая пластина, которая фиксировала дверцу вольера, была перекошена, сдвинута на сантиметр влево от штатного положения, и в образовавшуюся щель барсёнок сунул лапу, пытаясь дотянуться до пледа, упавшего снаружи. Лапа застряла, и Пуховик жалобно скулил, дёргая ей и тут же замирая от боли.