Он помолчал и добавил:

— А потом пойду на арены.

Я посмотрел на него.

— На подпольные?

— На подпольные, — подтвердил Артур. — Тактиком. Мне нужны деньги и контакты. В низах крутятся бывшие гильдейские, отставные бойцы, мелкие букмекеры, барыги стимуляторами. Эти люди знают, кто с кем работает, кто кому платит и откуда растут ноги у каждой операции на районе. За два-три месяца я соберу сеть. И когда «Клыки» полезут к тебе, мы будем знать об этом заранее.

Я смотрел на Артура и видел то, чего ещё неделю назад в нём не было. Мальчишка, который хватал меня за ворот и тряс, превратился обратно в человека, привыкшего планировать на три хода вперёд. Чемпион, привыкший побеждать головой, проснулся и работал.

— Хорошо, — сказал я. — Когда уходишь?

— Завтра. Послезавтра. Как скажешь, что яйцо готово к переезду.

— Послезавтра, — решил я. — Утром сделаю последний полный снимок на эфирографе и покажу тебе, как калибровать инкубатор по показателям. И ещё одно.

— Что?

— Компресс хранится в холодильнике, в стеклянной банке с притёртой крышкой. Менять строго каждые восемь часов. Пасту растирать до однородности, наносить тонким слоем, толстый перегревает скорлупу. Если ритм собьётся, звони мне.

— Покровский, — Артур усмехнулся. — Я три месяца менял ему подстилку из ваты и газет в контейнере, каждые шесть часов, в поездах и на вокзалах. Справлюсь.

— Справишься, — согласился я. — Но напомнить полезно.

Артур поднялся, потянулся и подошёл к вольеру с яйцом. Положил ладонь на прозрачную стенку. Багряный свет пульсировал мерно, ровными толчками, и отблески ложились ему на пальцы.

— Скоро, малыш, — сказал он тихо. — Скоро у нас будет свой угол.

Я вышел из стационара и закрыл за собой дверь.

Рабочий день прошёл ровно. Шестеро пациентов, три рутинных осмотра, два рецепта и одна короткая манипуляция. Мурлоку с воспалённым третьим узлом поставил капельницу и отпустил через полчаса. Ксюша вела журнал, Саня таскал переноски и болтал с клиентами. Денисов перенаправил одного со сложной кристаллизацией, я закрыл его за двадцать минут на эфирографе.

К шести я закрыл кассу, снял халат, оставил Артура в стационаре и вышел на крыльцо.

Питер сыпал мелким дождём. Фонари расплывались в пятна на мокром асфальте. Через дорогу вывеска «Здорового Ядра» мерцала, и зелёный свет ложился на лужи.

Я стоял на крыльце, и мысль, которая бродила весь день, наконец оформилась. Кирилл уехал к родителям. Олеся одна в квартире. Вчера вечером она ждала меня на кухне, оставив ужин и записку.

Я прекрасно понимал, что планирую. Внутренний циник, переживший десятки корпоративных банкетов и три неудачных попытки личной жизни в прошлом, терпеливо объяснял, что покупать цветы ради девушки официантки, это поведение дурака. Тело дурака с ним не соглашалось.

По дороге домой я зашёл в цветочный магазин на углу.

— Мне орхидею, — сказал я продавщице. — В горшке. Белую.

Продавщица, посмотрела на меня оценивающе и выставила на прилавок горшок с фаленопсисом. Четыре белых цветка на тонком стебле, корни торчали из дырок в горшке, и на одном лепестке сидела капля воды.

— Девятьсот рублей, — сказала она. — Поливать раз в неделю, и не ставить на солнце. Девушке?

— Фитодизайн, — усмехнувшись, ответил я. — Для дома.

Продавщица хмыкнула и покачала головой, за прилавком видели и не такое. Я расплатился, забрал горшок и вышел.

Потом зашёл в суши-бар через два дома. Заказал сет «Премиум» на двоих. Забрал пакет и пошёл домой. Дождь усилился, капли стучали по целлофану, которым обернули горшок, и я ускорил шаг, прикрывая орхидею локтем. Один лепесток промок и повис.

Поднялся на этаж, достал ключ, вставил в замок. В голове крутился план: орхидею поставить на кухонный стол, тарелки достать, чай заварить. Олеся придёт с вечерней смены через полчаса, и это будет тот нормальный ужин, который я ей обещал. Тихий, спокойный, с едой и цветами.

Я открыл дверь и шагнул в прихожую.

В углу, рядом с Олесиными кроссовками, стояли мужские ботинки сорок третьего размера. Потёртые, со шнурками, заправленными внутрь, и с характерной царапиной на правом мыске, которую Кирилл посадил ещё в первую неделю моего подселения.

Я застыл с орхидеей в одной руке и пакетом суши в другой.

С кухни доносились голоса. Два голоса. Олесин быстрый, оживлённый. И Кирилла, низкий, сытый, расслабленный после трёх дней домашнего борща и пирогов с капустой.

Я посмотрел на орхидею. Орхидея смотрела на меня мокрым лепестком. Пакет с суши на двоих тихо шуршал, и из него пахло рисом и соевым соусом.

Вариантов было два. Развернуться, спрятать орхидею в подъезде и вернуться через час. Или зайти на кухню и импровизировать.

Я зашёл на кухню.

Олеся сидела за столом, подперев щёку ладонью, и слушала Кирилла, который занимал полстола своими локтями и рассказывал что-то про крышу и прогнивший шифер. Перед ним стояла тарелка с остатками каши. Увидев меня, Олеся вскинула голову, и глаза у неё метнулись от моего лица к орхидее, от орхидеи к пакету с суши, и обратно к лицу.

Я увидел, как она всё мгновенно поняла. Глаза у неё расширились, на скулах проступил румянец, и она прикусила нижнюю губу.

Кирилл обернулся.

— О, Мишаня! Привет! — он расплылся в улыбке и хлопнул ладонью по столу. — А я вернулся из Твери! Крышу починили, батя доволен, мама передаёт привет и банку варенья, там в коридоре стоит. А это чего у тебя?

Он кивнул на орхидею.

Я поставил горшок на стол. Мокрый целлофан хрустнул.

— Фитодизайн, — сказал я с убеждённостью, которой внутри не ощущал ни на грамм. — Орхидея очищает воздух. Ксюша посоветовала.

— Красиво, — Кирилл потрогал лепесток пальцем. — А зачем?

— Для кухни, — я поставил пакет с суши на свободный край стола. — Полить раз в неделю, и не ставить на солнце.

Я повторил слова продавщицы. Олеся подхватила горшок с такой скоростью, будто ей передали гранату.

— Гениальная идея, Миш! — произнесла она чуть громче, чем требовалось. — Я давно хотела цветок на кухню! Поставлю на подоконник, там как раз место есть!

Она пристроила орхидею на столе, и отступила. Руки у неё подрагивали.

— Ну а это, — я кивнул на пакет. — Суши. В честь приезда Кирилла.

Кирилл посмотрел на пакет. Потом на свой живот. И страдальчески скривился.

— Мишань, — протянул он. — Какие суши? Я три дня у мамы свинину с майонезом ел. Каждый день. На завтрак, на обед и на ужин. У меня желудок как барабан. Мне бы бульончику, куриного, жидкого…

Под столом раздался глухой стук.

Кирилл дёрнулся и ойкнул. Его правая рука метнулась под стол и схватила коленку. Глаза у него округлились, он перевёл взгляд на Олесю, которая сидела напротив с совершенно невинным лицом и глядела чуть мимо него.

Пауза длилась секунды две.

Кирилл медленно убрал руку из-под стола, выпрямился и расправил плечи.

— В смысле… — голос у него изменился мгновенно, и на лице проступило бодрое, несколько перекошенное воодушевление. — Я обожаю суши! Отличная идея, Миша! Давно мечтал!

Олеся кивнула и принялась раскладывать роллы по тарелкам.

Мы сели втроём за стол. Я раздал палочки. Кирилл взял ролл, повертел его в палочках, и откусил. Прожевал. Проглотил. Лицо у него приняло зеленоватый оттенок, но он справился.

— М-м-м, — выдавил он. — Вкуснотища.

Олеся ела молча, опустив глаза в тарелку, и я видел, как у неё подрагивают плечи от сдерживаемого смеха. Один раз она подняла на меня взгляд, и в нём стояло столько всего, досада, нежность, что мне пришлось отвести глаза, потому что Кирилл сидел в полуметре и жевал с героизмом, достойным медали.

За столом стояла такая оглушительная тишина. Слышно было, как шуршит рис между палочками и как Кирилл тяжело сглатывает каждый кусок. Орхидея на подоконнике белела в свете кухонной лампы.

Через пятнадцать минут Кирилл доел четвёртый ролл, отодвинул тарелку и встал.