В голове моей рисовались картины со слов Аглаи, жуткие, страшные.

- Летом я спала на сеновале, читала допоздна всегда, в доме случился пожар, я пыталась открыть двери, окна, но не могла, дверь словно вжилась в дом, треск дерева от огня, стоны мамы и Серафимы – я это слышу и сейчас. Я не смогла их вытащить, отец погиб, как я хотела, забрав с собой маму и сестру мою.

Аглая говорила это, глядя в одну точку.

- Меня выходили, я тогда не понимала: зачем? Я не могла ходить, даже пить. Мне четырнадцать было. В детский дом меня не взяли, определяли в дом инвалидов, мне помогла Лариса Ивановна. Я осталась жить при церкви, деревенские женщины по очереди меня выхаживали. Я стала отмаливать за маму и сестру, молилась за них, за тех, кто уже не может сам, отмаливала и отца, прося и у него прощения, а в шестнадцать лет стала видеть причины недугов у людей. Вот у тебя, Стефания, блок стоит, ты хочешь детей, потому что так положено, в тебе есть потребность любить, но и не хочешь от того, с кем живешь. У тебя будут дети, только надо излечиться от гордыни. Ты львица, а живешь с кроликом. Тебе нужен лев. А кролик найдет себе крольчиху и будет счастлив. Дети у тебя будут из-за большой любви, настоящей, а это когда уважение есть, принятие и доверие.

Я сидела как прибитая к стулу.

- Аглая, у тебя артрит, я могу врачей хороших привлечь.

Я тоже перешла на ты.

- Я на сильных препаратах уже и так, стала на лекарства зарабатывать вот этими приемами, подруга посоветовала.

- Это которая про пиздострадалицу сказала.

- Она. Мы со школы дружим, она не бросила меня, её мама, Лариса Ивановна, опекунство оформила тогда, чтобы меня в дом инвалидов не забрали.

Мы замолчали, мне после всего услышанного стало даже стыдно, у меня есть все: внешность, работа, достаток, у меня есть здоровье, в конце концов я могу взять ребенка, любого отказника, таких вот полно.

Аглая глянула на меня.

- Было у меня видение, что рассказать я должна той, кто в себе совмещать будет силу, доброту и красоту внутреннюю.

- Это я?

- Мне немного на Земле осталось, я пожила тут, сделала своё, помогла многим. Хочешь исцелиться?

- Да.

- Но ты исцелишься, исцеляя другого.

- Хорошо.

- Это может быть другой мир.

- Не поняла. Другая страна?

- Нет. Мир.

- Я умру?

- Нет. Ты попадешь туда, где нужна твоя сила.

- Я гинеколог, Аглая.

Аглая молчала. Я тоже притихла.

Аглая смотрела опять в стол, привычка, видимо, уже выработанная годами.

А я буду жить так же: работа любимая, годы, что идут быстрее и быстрее, нет: лучше испытать, чем избежать. Я хочу попробовать!

- Стефания, я устала, если надумаешь, приезжай послезавтра к 19.00 на службу, там и продолжим.

Я кивнула, как раз смена с утра, отпрошусь на час, успею доехать, встала и пошла на выход.

- Мед!

- Я приеду, Аглая, даже если не надумаю, на службу хочу, мед и заберу, а ты угощайся.

Аглая кивнула.

Я ехала домой, вспоминая успокаивающую речь женщины, за плечами которой была такая непростая жизнь. В душе было тихо, спокойно. Марии уже не было, конечно. Не заметив четырех часов в дороге, уже поздним вечером, я остановилась у круглосуточного цветочного магазина. Я так давно не видела цветов дома, от благодарных пациентов букеты оставляла на работе или отдавала санитарочкам.

- Здравствуйте! – произнесла, заходя в цветочный рай.

Я оглядела цветы, остановилась на розовых розах.

- Девушка, мне розовые розы.

- Сколько и для кого вам?

- Давайте одиннадцать. Я себе.

- Покупаете сами себе?

- Да.

В магазин зашел мужчина, мне показалось, что стало места мало, он заполнил собой всё немаленькое помещение. Своей мужской аурой. Мы с продавщицей уставились на него: высокий крепкий брюнет, скулы покрыты легкой небритостью, карие глаза, в джинсах и кожаной косухе, на руках дорогущие часы заметила. Он посмотрел на девушку, на меня, задержав взгляд на моих глазах. Всё, как обычно. Я отвернулась к цветам.

Продавщица начала кокетничать, да так явно, что мне стало неловко.

- Что вы хотели? Для кого? Какие? Есть предпочтения? – мурлыкала девица.

- Я подожду, обслужите девушку.

Я чувствовала взгляд мужчины на себе, а ещё я чувствовала, что реагирую на этот взгляд. Да чтоб его, это потому, что секса нормального не было давно. Нормального – это, когда я хочу, последние годы я предоставляла тело и всё, и то, чтобы забеременеть.

- Конечно! Для кого вам цветы, напомните?

Вот сучка! И зачем ей захотелось меня уязвить?

- Я! Себе! Покупаю! Цветы! Будьте любезны уже!

Она достала мне розы, я оплатила, быстрее ретируясь из магазина. Открыла заднюю дверь, положила красоту, закрыла, развернулась и уткнулась в грудь этого мужика.

Он руками уперся в мою машину по обеим сторонам от лица, навис надо мной.

- Глаза красивые!

Я услышала его легкий вкусный парфюм.

- Линзы!

- Врешь!

- Мне пора, прощайте!

- Ну, нет, зеленоглазка, я только нашел тебя.

- Руки уберите от машины.

Он засмеялся, показывая свои ровные белые зубы. Я на это обратила внимание, потому что недавно отдала приличную сумму за услуги стоматолога.

- Девушка, давайте телефонами обменяемся, и я вас преследовать не буду. Сегодня.

Ему было на вид лет 38-40, как мне, за девушку, конечно, спасибо.

- Я замужем.

- Такого мужа, у которого жена сама себе цветы покупает, я даже не рассматриваю, как проблему.

- Вы не отвяжетесь?

- Нет.

Я нагнулась под его рукой, открыла дверь, взяла сумку, достала визитку.

Он внимательно прочитал, посмотрел на меня как-то по-другому.

- Я завтра заеду за тобой на работу, ты до скольки?

Что ему от меня понадобилось? Ему молодых, наверное, надо, хотя, я тоже красивая, в зал хожу два раза в неделю.

- Завтра я до восьми вечера.

- Я буду, Стефания.

Я села в машину, понимая, что я радуюсь, как школьница. А что? Рискну, вдруг мужик нормальный!

Дома Павел играл в свои шахматы, в раковине была грязная посуда.

- Я доиграю партию и вымою, - крикнул мне мой уже бывший муж, чувствуя спиной моё раздражение, наверное.

Мне стало жаль нас. Три года я терпела его обзывательства, три года он терпел меня, да. Мы, действительно, разные, и как сразу это не поняли, всё же было изначально ясно. Да, я критиковала его, не словами, но своим поведением, приводила вечно примеры из жизни, вдохновляя, как мне казалось, на жизнь, а может ему и надо было засесть в берлоге, побыть с собой, он же толковый строитель, умный, верный. Он же говорил мне, что хочет уехать в лес, на заимку и пожить там год, с собой звал. Может, для какой-то это и есть настоящее женское счастье? Я же не пошла за ним, как декабристка, да.

Я подошла к Паше и обняла его со спины. Он резко выпустил мышку, хотя играл партию-блиц, где каждая секунда на счету, напрягся, замер.

- Паш, прости меня. Прости. Я была худшей женой.

Он сидел столбом, не двигаясь, я слышала его сердце, чувствуя легкое алкогольное амбре, уткнулась зачем-то в его макушку, втянула запах, поцеловала и пошла.

Надо заняться разменом квартиры. Я приняла душ, поставила розы в спальне, легла.

Вспомнила слова Аглаи: «Если ради кого-то мы меняемся сами – мы совершаем подвиг, если же ради себя меняем другого человека – совершаем преступление». Я мысленно еще раз попросила прощения у мужа, бывшего мужа. Слышала, как он помыл посуду, слышала воду в ванной, как он лег в зале. Павел встретит ту, которая ему подойдет, однозначно, мягкую, кроткую, милую. Дай, Бог, ему хорошую жену. Вздохнула. Я, какая есть, что ж.

Я ждала незнакомца. Отработала смену, сегодня родились две девочки и один мальчик, приняла душ, надела плащ, лодочки на каблуке, подкрасила губы блеском, распустила волосы и пошла. Я предвкушала.

Недалеко от крыльца стоял он. Другой. Вчера он был в более свободной одежде, как и я, собственно, а сегодня - в черных классических брюках, белой рубахе и легком полупальто на распашку. Хорош! Побрился. Пошел навстречу, сердце моё стало биться учащённо и громче.