Это было три года назад, три года он не работает. Я в центре так и рожаю с мамочками, мечтаю сама о ребенке. Мне тридцать восемь уже, Паше – сорок три, а детей у нас нет. У меня шесть выкидышей и три процедуры ЭКО, но эмбрионы Павла после процедуры переноса так и не приживаются.

В голове всплыла картина, после которой я открыла портал и заполнила заявление о разводе.

- Пришла. Стеш, дома хлеба нет, сгоняй, пока не разделась.

Я задержалась тогда на работе допоздна, сложные роды были, двойняшки, с задним прилежанием один, сама родила женщина, но разрывы были большие и сложные, зашивала ювелирно, можно сказать филигранно, уткнувшись носом в промежность пациентки. Старалась. Спина болела, нет - ныла уже, в туалет хотела, но старалась, а тут: сгоняй!

А до этого месяц назад очередной выкидыш, шестой. Как не сохраняли беременность мне всей клиникой, ну, никак. Я подошла тогда к нему, мужу моему, обросшему, располневшему, с крошками чипсов на губах и как прошипела:

- Я хлеб не ем.

- Ой, обиделась. А как же и в горе, и в радости, я у тебя, заметь, денег не беру, машину свою продал, мне на эти деньги можно безбедно еще лет пять жить, как хочу.

- Ну и живи.

- А ты какую-то рухлядь купила без меня, права получать пошла под старость лет.

- На себя посмотри? Ты стал походить на..

Пока я подбирала слова, как он опустился, он продолжил:

- На калеку, да? Че, не красивый, смотреть тошно?

- Это ты сам придумал, мы это обсуждали сто раз, Паш. Не во внешности ведь дело, у тебя на месте мозги, руки, ноги, да и глаз идеально сделан, не прикопаешься, как свой. Смотреть тошно - да, но на то, как ты себя закапываешь, как себя не любишь. Я устала, тяжелый день, сам сходи.

- Иди пизду мой тогда, а то сосать ты не любишь у нас, а долг супружеский знаешь, набухает уже.

Я сжала зубы, впервые мне захотелось ему вмазать, чтоб, блядь, глаз его выскочил и второй в придачу выбить. Пошла на кухню, встала у окна: не зареву, я сильная, сколько можно жалеть того, кто сам себя не любит, не старается, не хочет. Да, кроме жалости к мужу у меня ничего не осталось, зато появилось…отвращение.

У Паши всегда была своя точка зрения, с которой надо было соглашаться, точка! бляяять зрения, а не кругозор!

До Кистенёвки оставалось десять километров, вот так за мыслями и бежит дорога. Август одаривал, как мог: и теплом, и урожаем, и красками. Я вспомнила продавщицу с айфоном и личным водителем, улыбнулась, удивляясь снова.

Эта дама с вкуснейшим медом мне напомнила Ирму Генриховну, ведь именно с её подачи я рванула за 350 км от города к монахине Аглае, что живет при церкви, обладая даром исцеления.

Тут же вспомнила, как несколько дней назад я пришла к Ирме Генриховне на консультацию.

- Стефания Воронова! Ах, как я рада тебя видеть! Наслышана о тебе, клинику выбирала для внучки, на вашем центре остановилась. Ты её ведешь, Мия довольна.

- Мия Славская – ваша внучка?

- Да!

- Я не знала. Время летит.

- Не то слово. С чем пожаловала?

Я тогда вывалила ей все результаты чек-апов, своих и мужа, рассказывая о выкидышах и ЭКО, показывая, что мы с мужем здоровы.

- Правда, анализы мужа не свежие, но..

- Я вижу дату, - проглядывая бумаги, сжала губы трубочкой профессор Лаубер Ирма Генриховна.

Лучший гинеколог всех времен и народов - так говорили о ней на протяжении всех лет учебы, боялись её и уважали – строгая, опытная, умная, немка по крови, русская по духу. Читает лекции до сих пор и ведет дорогие частные приемы, еще и УЗИ делает, еще и недавно выучилась на нутрициолога, не женщина, а глыба! Мощь!

- Стеша, тут дело в другом. Я дам тебе телефон одной монашки, съезди к ней, она целитель и наставник, поговори с ней, что-то тут другое.

- Какое?

Я пребывала в шоке, чтобы матерый врач, профессор, меня отправил к травнице какой-то, целительнице?

Взяв номер телефона этой чудо-целительницы, поговорив еще о том и сём с Ирмой, я, совсем упавшая духом, пошла домой.

Муж, получив документы о разводе, напился, орал, обвинял в черствости, предательстве, в том, что у меня в роду ведьмы были, сглазила я его, он не изменял мне никогда, хотя я никакая в постели.

- Устраивайся на работу, поговорим, всё в твоих руках, у меня никого тоже не было, только ты.

Он что-то начал опять плести оскорбительное, я пошла опять на улицу, он не спросил, где я была в свой выходной, он уже давно ничем не интересовался, я оставила его одного, пусть протрезвеет, подумает.

Я захотела в сибирский большой дом, где веселая мама, сестры, брат, но и там я уже будто не в своей тарелке.

Воспоминания годичной давности замелькали.

Год назад я прилетела на малую родину, поделиться своими женскими проблемами: невозможностью выносить, ситуацией с мужем, поплакаться, побыть дома. Хотя, я как уехала в 18 лет, у родителей Димка тогда родился, мой младший братец, так и разорвалась связь с домом.

За столом сидели все: мама, ей 56 лет, а из-за лишнего веса и хозяйства она выглядела старше, но жизнерадостная всегда, горластая, с шутками, байками, папа, ему 63, такой же спокойный и мягкий, сестры-близняшки Татьяна и Ольга, им по 29, обе замужем уже, с мужьями и с детьми. У Тани и у Оли по двое уже ребятишек, Димка, наш последыш, братик мой, любимчик родителей, ему 20. Красииивый!

Сестры мои, как мама, самогоночку приняли и давай ржать, я тоже с ними выпила, посмеялась, так и не поделилась, с чем пожаловала. Мама все про Таню и Олю рассказывала, про внуков, про Димку, как год в армии был, что сейчас в Сельхозакадемию поступил на целевое – повезло.

- Стеш, ты раньше деньги высылала, а в последнее время перестала, - мама поинтересовалась единственным.

- Маш, ты в своем уме? – вклинился папа, - не обращай внимания, дочка.

- Муж не работает сейчас, мам, да и машину я купила, - растерявшись, начала оправдываться.

- Ну, конечно, вам москвичам, западло на автобусах, да? – Таня вроде шуткой, а выглядело как-то обидно.

- Ну, она же богатая у нас, статус, гламур-тужур, - Оля подыграла Татьяне.

- А что, Саш? Сама она доктор, а сестрам не помогла, вон, Ольку до города еле довезли тогда, Вероничка чуть в дороге не родилась, а могла бы прилететь на роды сестёр родных.

Маму от выпитого понесло. Утром потом ревела, прощения у меня просила, а я будто уже и не дома была, всё тут не моё уже. Смотрела я тогда на маму, волосы у меня от неё, густые, пшеничные, грудь всем дочерям досталась тоже по материнской линии, высокая красивая полная. А вот глаза у меня зеленые, отец говорил, что в бабушку я его - красавицу, у сестер карие в папу, у мамы голубые.

Провожая, отец обнял меня:

- Ты самая лучшая из нас, самая смелая, самая счастливая! Помни это, Стеша. Бабушка моя, красавица была, ты похожа на неё очень, говорила нам, внукам: от предложений не отказывайтесь, от работы не отлынивайте, а то второй раз могут и не предложить, но умейте понимать, что оно ваше, чувствуйте. На мать не обижайся.

- Спасибо, пап, люблю тебя!

- Тоже очень люблю тебя, и не переводи денег больше. Все тут с руками и с ногами, все работают, я не знал, что ты переводила.

- Зарплаты тут маленькие, я все понимаю, пап.

Отец обнял меня крепко, посмотрел в глаза.

- Все будет хорошо, Стеша.

За воспоминаниями не заметила, как проехала указатель деревни, остановилась, как договаривались с целительницей, скинула смс у указателя, что подъезжаю, настроила навигатор на адрес. Через несколько минут я увидела церковь, проехала её, у деревянного дома, довольно приличного, двухэтажного, припарковалась, глянула на часы, тык в притык. Поднялась на высокое крыльцо, толкнула дверь, вошла. Внутри пахло деревом, приятно. Услышав женский голос, пошла на него, проходя по коридору. Вроде и обои самые простые, и мебель самая скромная, но было просторно и чисто, каждая вещь лежала на своем месте. Ко мне спиной стояла женщина и говорила по телефону.