Волки окружали меня, я сняла обувь, приподнялась над землёй, чуть взлетев, потом снова опустилась, чтобы ощущать её. Оборотни остановились.

- Что ты можешь? Бросишь в нас целебными травами? – ухмылялся Халим, оглядывая моё тело. – Не испортите её, хочу позабавиться ею.

Медведь простонал, пытаясь шевелиться.

- Что, владыка, бабу свою жалко? – загоготал громко Халим.

Я не закричала, хотя внутри всё громыхало, не стала насылать проклятия, в этом месте и так было всё проклято давно.

Они забрали моё! Да, Влад был прав: и я пришла за своим. Забрали моего любимого, доброго и справедливого владыку, в котором жила преданность своему народу, земле и мне. Я вдохнула запах своего мужа, его тепло.

Они не боятся меня, потому что сильнее физически, я их сражу тем, чего у них нет. Я буду сражаться тем, что они считают бесполезным, тем, что им не знакомо или давно забыто.

Я выставила руки перед собой, соединила ладони, образуя чашу, призвала память, соединяя силу ласковых слов, что говорил мне муж, с запахом хлеба, что делили со мной добрые оборотни, прибавила к этой смеси звук мирного храпа моего Бурушки и его слова любви и восхищения. В ладонях образовались семена, я их рассыпала к ногам волков, прошептала не заклинание роста, а благодарность — земле, солнцу, дождю. И семена проросли за мгновение. Не ядовитыми лозами, а огромными сияющими подсолнухами, что густой стеной встали между мной и оборотнями. Жёлтые лепестки цветов оказались ярче, чем любая тьма. Оборотни, никогда не видевшие ничего, кроме злобы, вражды, мести, закричали от боли — не физической, а от невыносимой красоты, от воспоминаний, что врезались острой болью в их память, воспоминаний о том, что когда-то и они могли радоваться.

Я стала говорить о маленьких, тёплых, живых моментах бытия: о песнях, что поют матери своим детям, о нежности и заботе, о земле, что дарит тепло, о переливах птичьих. Каждое слово было каплей солнечного света, цветы слепили глаза оборотням не от магии, а от теплоты, против которой у зла в их душах не было защиты.

Халим заорал:

- Прекрати! Это не магия! Это — это…

Он не нашёл слова. Для него не существовало понятия «нежность как сила».

Я вспомнила мелодию, что насвистывал Белогор и тихо её запела. Клетка разломалась, цепи разлетелись, мой любимый поднялся на лапы, стаскивая намордник с себя. Медведь был слаб, еле стоял, шатался, но глаза его узнали меня.

Халим, видя, что его оружие — отчаяние, страх, ненависть, власть — бесполезно против этой простой, упрямой доброты, в ярости бросился на нас, ломая цветы, жмурясь, и получил на свою физиономию черного кота, что впился в него когтями с шипением. Халим орал.

Я подбежала к медведю, зверь обернулся, я подхватила мужа подмышки, удерживая. Бурушка мой, он уткнулся в волосы мои, я подняла глаза, встречаясь с нежной синевой его глаз. И в его глазах было не благоговение перед могущественной волшебницей, нет, а безмерная нежность и любовь.

Да, я сражалась за него не как воин, а как любящая женщина, которая не победила тьму, нет, я просто не дала ей места в своём сердце. И этого оказалось достаточно.

Я отвоевала свой маленький, светлый островок в мире, доказала, что доброта — это не отсутствие силы, а сила особого рода. Та, что не ломает, а сохраняет. Не разрушает врага, нет, а лишает его смысла существования.

Моя магия и моя суть - в верности себе, я не воин, я просто знала, что в самой гуще тьмы я никогда уже не забуду, как пахнет домашний хлеб, как звучит смех любимого, как тёплый меховой плед согревает плечи. И эта верность оказалась крепче любой брони, острее любого клинка.

Я оторвала кусок материи от подола юбки, обвязала тряпку вокруг бедер мужа, и мы пошли к воротам. Оборотни корчились от яркого света в оцепенении, за нами шел Блэк.

Белогор развернулся, с трудом перебирая ногами, посмотрел на Халима и его прислужников.

- Бойся! -уверенно и властно сказал мой муж.

Халим поднял верхнюю губу в злобе, но я отчетливо уловила страх в его глазах.

Мы вышли за ворота, там стоял Владислав. Его глаза были на мокром месте.

Он не нарушил слова, он не помогал, но он был рядом, он бы не простил себе, если что-то бы случилось с его любимой. Я задохнулась от нежности.

- Зеленоглазка, ты ведьма. Знаешь, я плакал, Стеш, смотрел и плакал. Иногда самый храбрый поступок — не бросить вызов, а остаться собой. Когда весь мир тьмы ждёт, что ведьма наконец сорвётся, разозлится, станет такой же, как они — а ты просто… продолжала быть доброй. Потому что это — твоё. Самое ценное. И за это стоит биться. Не чтобы уничтожить тьму, а чтобы она не потушила твой свет. Люблю тебя!

Белогор тяжело дышал, но меня держал крепко, я чувствовала его боль, раны, что начинали заживать. Он быстро регенерировался, я и через руки посылала ему исцеление. Но мой мишка был слаб, в него вкачали вёдра нечисти, тыкали ядовитыми клинками.

Влад подошел к Белогору, перекинул владыку через плечо, Блэку поручил создать портальную воронку, меня обвил хвостом, прижимая к себе, и мы оказались в доме Демона.

Мы с Белогором сели на диван в доме Владислава. Влад посмотрел на меня, на Белогора, задержавшись взглядом на его ране, что уже стягивалась, но от движения чуть кровила.

Ни Гармы, ни Кирка в доме не было, спрашивать не стала о них, потом.

- Медведь, дом твой разорен Халимом и его шавками, прими мой кров, восстановись, и мы решим, как быть дальше. И, я и Стеша – пара. Я тоже с Земли, откуда она, и я не отступлюсь, медведь, будь ты трижды её мужем.

Белогор кивнул, сжимая мою ладонь, укладывая себе на колено.

- Спасибо, Владислав, за кров, приму с почтением.

Белогор ничего не прокомментировал про то, что Влад сказал про нас.

- Влад, разреши мне искупать мужа в твоей ванне?

Влад посмотрел на мои голые колени, потом - в глаза, показывая всем взглядом, сжимая желваки, что еще немного, и он сорвется.

- Разрешаю.

Влад встал и пошел на выход.

Бляяяять, из собственного дома.

Я уткнулась мужу в шею, в грязную, в запекшейся крови, шею.

- Пошли, любимый, я тебя искупаю и залатаю ещё.

- Стеша, птичка моя смелая, спасла меня снова, конечно, пойдем, дай только, посмотрю на тебя.

Мы тонули в глазах друг друга, я гладила его лицо, исцеляя, забирая черноту. Мне нравилось, что Белогор был настолько мужчина, что понимал, что в паре не всегда мужчина прав, силен, ответчик и защитник и так далее, это как в танце, надо доверять тому, кто ведет. И иногда в жизни бывает так, что женщина ведет танец, и только сильный и любящий мужчина, доверившись безоговорочно, не чувствует уязвимости, своей слабости, он чувствует любовь и признательность ещё больше.

Я знала, что Белогор порвет Халима и его шавок, тех, кто напал на мирно отдыхающих оборотней, он отомстит, знала.

Я переплела наши пальцы и повела в ванную. Белогор под душем смыл грязь и кровь и сел в ванну, что я уже наполнила. Я сняла остатки платья, нижнее бельё и села к мужу, начала медленно мыльной мочалкой смывать весь ужас, что пришлось ему прожить.

- Все позади, любимая, не болей так за меня.

- Ой, глупый! Ты моё сердце, мой воздух, моя половина. А если болит? Вот прям здесь!

Я взяла мочалку и прижала на последнем слове к своей груди.

- Самое страшное в плену – не боль, не унижение, нет, а мысли, что тебя могут поймать, а я не могу подняться, защитить. Вот это было больно, пташка моя смелая.

Он сжал зубы, не показывая мне гнева - за такой нечестный поступок Халима, за такой неравный бой, за использование яда и магии, за погибших оборотней.

- Стеша, кто погиб?

Я назвала имена шестерых смелых оборотней, тех, кто уже не дышал, когда мы вышли во двор, чьи тела были уже в земле.

- А Гор – кузнец, Рубиль? – Белогор выпрямил спину. - Я видел их смерть.

- Я излечила… даже Хару, что уже не дышала, - продолжая мыть мужа, прошептала.