И тут, резко наклонившись ко мне, прошептала в ухо:" Ходят слухи, что в тело Сании вселилась анчутка. Только, чур, никому не говори".

Я, немного отпрянув от Мунисы, изобразила удивлённое лицо и часто — часто кивая головой, дала слово:" Никому, никогда, ничего не скажу". Удовлетворенная моей клятвой, Муниса, забрав поднос, ушла на кухню. Я же, вылепив из огарка свечи маленькую птичку, зачитала сначала заговор и птичка ожила, после уже зачитала устное письмо Главе Тайной Стражи и, открыв окно, отправила птичку в полёт.

Рассвело, главное Солнце скучало без своих младших братьев, заснувших до конца первого месяца зимы, тёмные тучи расползлись на окраины окоема. Над крепостью пролетела стая ворон, обильно орошая своими отходами тусклую черепицу окружающих зданий. Внизу захлопали двери, блеяла голодная коза, комната старой няни располагалась над хозяйственной частью крепости, в крыле для слуг.

— Няня Тесса, доброе утро. — прозвучал за спиной старческий голос.

Я медленно повернулась, в проёме открытой двери стояла старая няня Локма.Я поздоровалась. Поинтересовавшись моим здоровьем, отметила, что я провалялась в постели две ночи в жару.

— Две ночи? — удивилась я. — Спасибо вам за ваше лечение, я выздоровела.

— Ну, если выздоровела, так пойдём, покажу тебе и хозяйского сына, и место, где ты будешь жить и работать,-предложила мне старая няня.

Довольная Локма повела меня в комнату княжеского сына, расположенную рядом, через стену. Чистая и тёплая, она была похожа на комнату Локмы. Но эта комната не для наследника боярина Ельского, слишком маленькая, и слишком скромная.

— Зато рядом со мной, и подальше от них, — мотнула головой Локма, поняв мой безмолвный вопрос.

О, порошок правды, распылённый от раздавленной в моём кармане второй горошины подействовал! Локма подошла к детской кроватке, я встала за её спиной, мальчик,черноволосый и скуластый, упитанный и здоровый, спал спокойно на правом боку.

— Азамат, как внучек мне, — прошептала Локма.

— Сколько ему? — спросила я.

— Скоро шесть месяцев исполнится, — с нежностью тронула за чёрные волосы малыша Лакма. — Я ведь боярину Ельскому всю жизнь служу: сначала кормилицей, потом няней.

— Азамата кто кормит? Кормилица есть?

— Нет, не принял никого. Козьим молоком кормим. А это ваша помощница, Банат, — кивнула головой на черноволосую девочку лет двенадцати. Помощница сидела около окна и старательно штопала детское белье. Она порывисто встала и поклонилась нам.

Лакма, перечислив мне мои обязанности, ушла, сославшись на дела.

— Лакма хорошая и добрая, — сказала Банат, когда старая няня вышла за дверь. — Она любит Азамата.

— А кого не любит?

— Боярина Ельского не любит, раньше любила, а сейчас нет. И полюбовницу его не любит.

— А ты кого не любишь?

— Не знаю. Меня здесь никто не обижает. Кормят здесь хорошо. Боярин и госпожа Сания сюда не заглядывают. Госпожа Сания днём спит, а ночью веселится. Но здесь тихо, шум не доходит до нас. А ещё, ночью нельзя выходить в коридор. Хорошо, что здесь есть ван — на-я и у-ни-таз, — гордо, по слогам проговорила последние слова Банат.

— Совсем нельзя выходить из комнаты по ночам?

— Совсем. Говорят, что в тело госпожи Сании вселилась анчутка, — заговорщецки прошептала Банат.

В это время проснулся малыш, Банат ловко засунула ему в рот бутылку с молоком, послышалось чмоканье, закончив с молоком, послышалось журчание. Банат снова ловко поменяла пелёнки и вручила ребенка мне.

— Я пеленки постираю. Это моя работа, — сказала мне и зашла в ванную, забрав с собой грязные пелёнки.

Шестимесячного ребёнка я ещё не нянчила. В подворье князя мы жили вчетвером в одной комнате, самой младшей, Кеневер, было шесть лет, и она была шустрее всех нас троих вместе взятых. Мальчик в моих руках погукал, потрогал мои волосы, попробовал их пожевать и снова заснул.

— Уснул? — поинтересовалась вышедшая из ванной комнаты Банат, — Он всегда спит. Покушает, сделает свои дела и снова засыпает.

— Часто плачет?

— Нет, очень редко. В основном спит.

Забрав из моих рук Азамата, уложила его в кроватку. Сама снова села за штопку белья.

Странно: шестимесячный ребёнок уже не должен спать постоянно. Взяв пустую бутылку, понюхала, пахло молоком, и ничем больше.

— Я зайду в ванную, бутылку помою, — сказала я Банат.

Зайдя в ванную, посмотрела на бутылку ведьминым зрением, изученным под наставничеством госпожи Алисы. В зелёном свете ведьминого зрения в бутылке замерцали чёрные искры, без чёрной магии здесь не обошлись. Травят малыша, единственного наследника боярина? Кому это выгодно? Полюбовнице Сании? Знать бы ещё, кто её добавляет в молоко?

— Банат, а кто молоко к нам приносит?

— Когда кухарка Муниса, а когда старая няня Лакма из кухни приносят, — ответила девочка. — А коза в хлеву живёт, Муниса её и доит.

Госпожу Санию я смогла увидеть только вечером, поднимаясь в себе в комнату после ужина. Маленькая, худенькая, довольно таки миловидная на лицо, но очень бледная, как снег, она шла шатаясь, опираясь одной рукой за стену. Увидев её, я сделала восхищённое лицо и пробормотала:«Добрый вечер,госпожа Сания». Надменно кивнув мне, Сания прошла мимо, шелестя оборками красного длинного шёлкового платья. Ничего такого «сверхсногсшибательного» в её внешности я не заметила. Видали и покрасивее! Чем же она привлекла боярина Ельского?

Когда с Банат завела разговор о бледном лице Сании, выяснилось, что девочка не помнит, когда видела её в последний раз.

— Я ведь в господскую часть крепости не хожу. А если слышу где-то голоса госпожи Сании, то быстрее прячусь. А госпожи они такие, чтобы выглядеть привлекательной для господина, лицо рисовой мукой мажут, — простодушно ответила Банат.

Я проснулась в три часа утра. Спать мне не хотелось, в отличии от всех остальных, принявших настойку для крепкого сна в составе взвара. Натянув на себя рубаху и штаны,я вытащила из своей котомки магическую серебряную тарелку, выданную мне во временное пользование Алисой, и включила кнопку на лицевой стороне. На тарелке показались лицо Алисы и Главы, коротко переговорив с Главой, я снова нажала на кнопку и спрятала тарелку в котомку. Неслышно ступая меховыми тапочками по каменным плитам, вышла в узкий коридор. Ведьмино зрение вело меня в хозяйское крыло крепости. Никакой охраны здесь не было. В хозяйском крыле творилось что то невообразимое: по коридору гулял сильный сквозняк, кто-то завывал, другой ему вторил, открылась и захлопнулась дверь в комнату боярина, пахло горелым, кровью и мужчиной.Я заглянула в замочную скважину комнаты боярина. В центре начерченной пентаграммы лежала обнажённая госпожа Сания, по краям пентаграммы горели чёрные свечи.

— Чёрная магия, запрещённая в нашем княжестве, — успела подумать я, выпрямляясь, как дверь открылась и хлопнула меня по носу.

— Ой, — пискнула я, хватаясь за нос.

Передо мной стоял полуобнажённый боярин Ельский, в одних чёрных кожаных брюках и босоногий.

— А, новая няня. Вынюхиваешь всё? — ухмыльнулся боярин Ельский, взяв меня за шкирку, затащил в комнату. Боярин не был похож на себя прежнего, каким я увидела его в первый раз. Тогда, у камина, он казался полностью погружённым в свой мир. А сейчас его чёрные глаза горели с мрачной решимостью довести дело до конца. А дело его касалось пентаграммы, запрещённой чёрной магии, он вызывал демонов из нижнего мира! Кого ещё там вызывать то⁈ Я вытерла рукавом капающую из носа кровь и оглянулась. Полюбовница боярина Сания, закатив глаза, перемазанная на животе мужским семенем и кровью, лежала в центре пентаграммы. Только её грудь мерно подымалась и опускалась, доказывая, что она жива. Не выпуская меня из рук, боярин начал тащить меня в центр пентаграммы, я отбивалась. И тут из пентаграммы вырвался чёрный вихрь, схватив Санию за ноги, начал ее заглатывать.

— Нет! Не её теперь! Другую пока возьми! — закричал Ельский, оттолкнув меня, он схватился за верхнюю часть туловища Сании и начал тянуть полюбовницу на себя. Борьба была неравной. Верхняя половина тела боярина медленно начала погружаться в вихрь. Рот его раскрылся в немом крике, только никакого звука я не услышала. Наверное, он просил у меня помощи⁈ Только как и чем я могла ему помочь? Да и желания не было…