— Девушек мы приглашаем, а мужчинам проход на наши земли заказан, — покачал головой «пришелец».

— Вирона тоже девушка! — вдруг воскликнула Нира, переборов свою робость. — Прости, что выдала твою тайну.

Названная сестрёнка так жалобно смотрела на меня, что я тяжело вздохнула и послала ей слабую улыбку: мол, ничего страшного. Вырвалось — ну и незачем об этом сожалеть.

— Разве это девушка? — подозрительно оглядывая меня с ног до головы, с сомнением в голосе произнёс мужчина.

— Я не «это», но очень старалась соответствовать — есть причина скрывать свой истинный облик, — криво усмехнулась я. — Вам надо доказательства предъявлять или так поверите, под честное слово? Думаю, сейчас уже смысла нет скрываться.

— Предъяви доказательства. Думаю, что ты не сможешь этого сделать.

— Почему? — искренне удивилась я.

— Ты дерзкий. Девушки себя так не ведут.

Железобетонная логика! Раз девушка, то должна в тряпочку молчать и не вякать. Они явно не в курсе, что есть такое страшное словосочетание «эмансипация женщин», но зато мужской шовинизм у них явно цветёт махровым гладиолусом. Я разозлилась, в очередной раз испытав прелести отношения мужской половины этого мира к женскому полу. Реально психанув, вдруг почувствовала, как моя девочка потянула эмоции, восстанавливая силы. Лулу лежала сзади, поэтому эти четверо, вероятно, её не заметили.

— Вам доказательства предъявить сверху или снизу?

Наглеть и ошарашивать — так с размахом. Мне терять нечего. Жаль, что лица у них закрыты. Хотелось бы посмотреть на выражение. Интересно, если бы я отказалась, то они это к чему отнесли: к девичьей скромности или тому, что «парень» признал невозможность доказать обратное?

С кривой раздолбайской ухмылкой глядя прямо в глаза предполагаемого предводителя молчаливых пилотов, то есть в то место, где они невнятно виднелись за стеклом шлемофона, начала расстёгивать пуговицы сначала на куртке, а затем у рубашки. Да, я девушка без комплексов. Не ожидали? Правда, почти полудохлая девушка без комплексов. Пуговицы поддавались ослабшим пальцам с большим трудом, но, подстёгиваемая весёлой злостью, упорно боролась с ними до полной победы, а затем распахнула рубашку.

— Что это? — удивился предводитель, а остальные сделали дружный шаг в мою сторону, но остановились, предупреждённые недовольным «хоррг-хоррг» моего боевого товарища.

— Повязка, чтобы сделать грудь незаметной. Её снимать не буду. Сил уже нет. Вам надо — сами и снимайте.

— Что у тебя за рисунок на коже? Это то, что я думаю?

Чего ты разволновался-то так, милый? Откуда же мне знать, что ты подумал? Ни сил, ни нормального контакта глаза в глаза. Может, ещё и стёклышко шлема экранировало.

— Без понятия, что вы там думаете. Я мысли читать не умею.

На меня начала наваливаться апатия. Веки тяжелели, а эти недоверчивые принялись оживлённо переговариваться на непонятном языке. Поспать что ли, пока митингуют?

Я прилегла, обняв Лулу, как ребёнок любимую игрушку, и закрыла глаза. Сон — лучшее лекарство.

Пробуждение было — врагу не пожелаешь. Будто током шарахнуло. Левая часть груди до ключицы болела и пекла, отдаваясь неприятной пульсацией по шее вверх до самой скулы. Я вскрикнула и открыл глаза, услышав сердитое шипение моей девочки. Лулу, едва очухавшись, уже пыталась перекрыть не только от внешнего воздействия на мозг, но и старалась отпугнуть незнакомца, растопырив капюшон с дьявольскими глазами. На бо́льшее пока сил не хватило.

Видимо, супостата приложило откатом. Он шипел не хуже Лулу и тряс кистью. А вот не трогай руками ценный экспонат!

— Прости, я случайно прикоснулся к твоему узору. Не знаешь, почему такая реакция?

Мне удалось чуть приподняться и опереться на локоть. Случайно он, видишь ли!

— Не знаю. Может, у меня что-то с головой, но не помню, чтобы мы на «ты» переходили.

Ой, чего-то меня понесло не туда! Я же должна излучать в пространство добро и мир во всём мире, чтобы нас не бросили здесь на съедение всяким зубастым, а пригласили в гости. Видимо, это нервы. Я улыбнулась. Просто улыбнулась. Как слабая девушка. Похоже, это сработало.

— Простите, мара. В нашем обычае нет обращения на «вы», а я не слишком часто выхожу за пределы страны, поэтому допустил ошибку при обращении.

В голосе парня слышалось сожаление.

— Ничего страшного. Вы тоже извините за резкость. Просто мне стало слишком больно. У вас есть вода? Пить очень хочется.

— Конечно. — Парень поднял с земли небольшую фляжку, которую он, видимо, уронил, когда наши тела так мило познакомились. — Я хотел вас напоить специальным отваром, восстанавливающим телесную силу и магию.

Он приблизил к моим губам флягу, а сидевшая внутри сознания «манечка» вдруг начала нашёптывать, что нельзя доверять незнакомцам, которые с удовольствием приглашают на свою территорию девушек, а мужчин почему-то приглашать не хотят. Вдруг там какое-нибудь подавляющее волю зелье? Вот так глотну из фляжки, а затем очнусь в роли какой-нибудь наложницы и — прощай свобода выбора полового партнёра.

— Сначала вы.

— Что? — не понял парень.

— Сначала вы отпейте. Мало ли что там за отвар.

«Отведай ты из моего кубка». Так, что ли, Иван Васильевич Шурику говорил? Ага.

— Вы думаете, что я вас хочу отравить?

Парень от удивления даже шлемофон стащил, чтобы, значит, в его глаза посмотреть могла, которые зеркало души.

Глаза оказались лавандовые, а волосы — ярко-рыжий ёжик, взъерошенный и влажный от долгого присутствия кожгалантереи на голове. Мой временный нянь был молод и даже весьма симпатичен. Я не как девушка это констатировала, а как несостоявшийся художник. Рисовала ужасно, но любовь к живописи — настоящей, а не новомодной мазне — родители привили. Красота парня была настоящая, мужская. Немного тонкие губы, прямой, не слишком широкий нос, рыжая небритось дней этак в несколько, немного тяжеловатая, на мой вкус, челюсть. Брови прямые, средней ширины, по цвету, как ресницы и проклюнувшаяся борода — немного темнее шевелюры. Мне он понравился. Я, конечно, не специалист по чтению лиц, но чем-то этот абориген привлекал. Вероятно, своей явно читавшейся обидой в глазах на моё заявление. Придётся сглаживать.

— Нуу… может, и не отравить. Зачем травить, если легче просто добить? Скорее опоить подчиняющим зельем, например. У нас о вашем народе небылицы ходят, если вы те самые подземники, к которым мы идём ради утоления своего любопытства. Вы нас встретили не слишком радушно, особенно если учесть то, в каком состоянии мы сейчас находимся: два полутрупа, не считая зубельхориса, и две напуганные вивернами девушки. Так что опасения мои — лишь мера разумной безопасности. Извините, если обидела. Можно воды? Просто воды.

Эта пламенная речь совершенно утомила. Во рту — Сахара вместе с пустыней Духов, а веки снова потяжелели. Очередной удивлённый захлопнул рот, затем снова открыл, запрокинув голову, и демонстративно влил некоторое количество жидкости в рот, держа фляжку так, чтобы её горлышко не соприкасалось с его губами, а мне было видно, что он пил на самом деле, показательно глотнул и снова протянул фляжку. Я жадно присосалась к живительной влаге, уже зло цыкнув на «манечку», которая заныла, что питьё из одной посуды может тоже что-то значить в обычаях этого народа. Мол, сначала надо выяснить, а потом пить. А вдруг мы теперь считаемся мужем и женой? Но мне уже было плевать. Вкус вполне приятный, жажду утолила за три глотка.

— Мара, напоите свою зубельхори-синь. Она на меня шипит, а ей тоже надо восстановиться. Ваша защитница полностью обессилена, что в её возрасте очень вредно.

Зубельхори-синь? Это такое местное название? Или обозначение самочек — ведь парень в её сторону сказал «она». Абориген так легко определил пол? Вот это поворот! Удивил.

Пока мысли табуном проносились в голове, осторожно напоила мою девочку, наливая понемногу из фляжки в чумазую ладонь. Действие зелья тем временем не заставило себя ждать. В голове прояснилось, а глаза не пытались закрыться. Сил немного прибавилось, но не так, чтобы прям сразу вскочить и бежать.