И вдруг понял, что Грим удивлён.

Он и в самом деле удивился тому, почему Дорн Меднорук не ранен.

Грим искренне не понимал, как можно послать дварфов в бой, а самому остаться позади, а не встать в первых рядах.

— Он нам этого не простит, — сказал я.

Никто не понял, что я имею в виду. Сначала.

К счастью, Дорн со свойственной ему предусмотрительностью решил не мстить сразу же. Для начала он велел нам, раз уж мы ранены, вернуться в Фейтхолл. Там нас якобы ждала награда и помощь до тех пор, пока мы не выздоровеем.

Грим, разумеется, согласился.

Я, разумеется, подсказал Торву познакомиться с кем-нибудь из аристов-союзников. А остальным сказал, что нам не стоит идти в Фейтхол. Я пытался сказать, что уже оказались за стенами за то, что оказались неправильными камнями в кладке. А теперь все стало еще хуже, ведь теперь нас узнают. Они не поняли. Они просто не верили, что в Фейтхоле может быть что-то неправильно. Признаюсь, я и сам в это верил с трудом. Высокие потолки, отделанные светлым камнем стены, изящно и без пошлости украшенные, текущие по главным залам и галереям одетые в резной камень ручьи... Это было похоже на рай, а не на место где нам может угрожать опасность за нашу доблесть.

И все же, поскольку Грим и остальные после случая с лодками прислушивались к моему мнению, они просто доверились моему чутью. И как-то так само собой получилось, что мы не вернулись в Фейтхол. Миновали его, поднялись по сложной и запутанной паутине лифтов и подъёмников на Чёрную Скалу, прошли сквозь щель в ней и оказались по ту сторону Чёрной Скалы.

После Фейтхолла я, наверное, ожидал чего-то ещё более величественного. Больше света, больше статуй, больше наглых стен, больше всего. Но Раудмаль-хейм оказался другим. Он не пытался производить впечатление.

И от этого впечатлял сильнее.

Фейтхолл был роскошен, и это была роскошь драгоценного украшения. Раудмаль-хейм был дорог, как дорог хороший инструмент: без лишних самоцветов, без крикливой отделки, без попытки завысить о себе мнение. Просто берёшь в руку и понимаешь — это делали долго, правильно и для дела.

Тоннели здесь были старые. Очень старые. Не кривые, не обрушенные, не запущенные. Просто в них чувствовалось столько поколений работы, что даже камень казался родным. Полы ровные. Водоводы закрыты плитами. Вентиляционные шахты идеальны. Уступы под грузы продуманы. Двери легко открываются системами рычагов, и ими снабжены все без исключений. Освещение. Скамьи.

И много железа.

Не как украшение. Не как редкая диковина, которую показывают гостям, пока те стараются не капнуть слюной в бороду. Железо здесь было частью жизни. Скобы. Рельсы для тяжёлых тележек. Оковки дверей. Инструменты. Решётки. Цепи. Тяжёлые крепления подъёмников. Даже звук был другой: не бронзовый, не певучий, а резкий, жесткий.

Раудмаль-хейм не сиял.

Он работал.

До этого я знал о нем только слушая споры о том, кто был первым — Гриндмунн или Раудмаль. Сейчас я уверен что это был Раудмаль. Меня убедила спокойная его уверенность: мы здесь были до ваших дедов, будем после ваших внуков.

Я поймал себя на странной мысли: побывав в Фейтхолле, этим можно было гордиться. Побывав в Раудмаль-хейм, можно его и полюбить.

В Фейтхолле нас встречали радостными приветственными жестами, смехом и даже, иногда, веселыми криками. Раудмаль-хейм был слишком стар и слишком дварфийски приличен для такой ерунды.

Когда мы вошли в широкие магистральные тоннели цитадели, вдоль стен рядами хеймары с приглушенными фонарями. Над ними, на галереях, молча стояли женщины, старики, короткобороды, мастера в рабочих передниках. Когда первые из нас вошли под свод врат ведущих в Великий Чертог, ударили не гонги тревоги, а тяжёлые железные плиты. Низко. Ровно. Так, что звук не звенел, а проходил через кости.

Как объяснили нам: В память о павших.

К счастью, несмотря на всю торжественность встречи, сначала нас повели не прямо в Великий Чертог. Сначала к воде, к сухим баням, к лекарям, к столам. У дварфов торжество начинается не с речей, а с того, что раненому дают сесть, грязному — смыть кровь, голодному — поесть, а живому — убедиться, что его кружка снова полна.

Только потом, когда у каждого снова горел фонарь, нас вывели в зал железных сводов. А там уже ждали Резчики Памяти.

Они ждали наших слов, чтобы запечатлеть их в камне.

И мы рассказали.

Основательно. Ругаясь с местными аристо, запивая вкусную еду пивом и ловя восхищённые взгляды дварфиек. Иногда нам, в основном Торву, но иногда и нам, приносили подарки. Мы отсыпались. Мне пришло два предложения о свадьбе...

Слишком много всего произошло.

Достаточно сказать, что, пожалуй, эти две недели и для меня, и для Скьеля были лучшими в жизни.

Вспоминая об этом, я всегда вижу одну и ту же картину.

Торв встаёт, возносит свою кружку и кричит, перекрывая весёлый гомон за столами:

— Так поднимем же свои кружки!

И все отвечают радостным воплем.

— И скажем вместе: выпьем!

То есть по-дварфийски — Скьель! И подмигивает мне, радуясь этой своей шутке.

А огромный зал орёт моё имя.

Через две недели Резчики Памяти наконец удовлетворились и отпустили нас. Теперь пришло время посетить центр души этой цивилизации — Семидесятидвухвратную Цитадель, расположенную во владениях... Думаю, я уже начинал понимать местное устройство, и было очевидно, что меньшие цитадели зависимы от центральных хеймов. Так вот, расположенную во владениях Раудмаль-хейма.

Я тогда больше думал о том, кого выбрать в жёны, чем об этом «паломничестве». И не ожидал, что оно сильно изменит мои впервые начавшие обретать не только очертания, но и вкусные подробности планы на жизнь.

Как оказалось, зря.

До Семидесятидвухвратной цитадели мы шли вместе с аристо Раудмаль-хейма.

Я уже мог сказать «вместе» без того, чтобы немного подправить это слово зубилом, потому что иначе оно не вставало в мозг как надо. После Кхар-Дуна между нами появилось далеко не братство, а скорее общий неприятный опыт. Мы видели друг друга в крови, в пыли, в страхе и в усталости. Может, даже с лохматой бородой. Но стали «вместе» мы только после сотен общих пивных кег и еще большего количества песен.

У раудмальцев осталось два сотника. Третий погиб в битве со свартскардцами, и теперь они шли к оракулу спросить, кого выбрать на его место. Главного у них, как такового, не было. Обычно окончательное решение всё же принималось старшим по возрасту. Не потому, что он мог приказать, а потому, что если дварф прожил достаточно долго, значит, в нём есть что-то, что в этом помогает. Удобная система, на самом деле. Снимает многие проблемы вроде тех, что, как я нутром чую, сейчас есть в Фейтхолле.

Заодно все остальные решили воспользоваться случаем и привилегией поспать в храмах. Говорили, что в Семидесятидвухвратной цитадели приходят вещие сны.

Я к снам относился осторожно. В прошлой жизни мои вещие сны обычно означали, что я ел на ночь что-то купленное в неправильном месте. В этой жизни иногда плохое на ночь было почти всё, кроме пива, так что пока выводы делать было трудно.

Дорога шла через владения Раудмаль-хейма. И ещё по дороге я понял неприятную вещь: меня стало трудно удивить.

После Фейтхолла, после его огромных залов из светлого камня, после жилых галерей, которые вроде бы были просто местом, где дварфы спят, а выглядели как дворцы, я стал избалован. Это было мерзкое ощущение. Как если бы тебе каждый день подавали хорошее пиво, и ты вдруг начал морщиться, потому что пена чуть не та.

Дело было даже не только в роскоши. Фейтхолл был безумно богат. Но я уже успел увидеть достаточно цитаделей, чтобы понять: каждая устроена вокруг своей жилы, своей беды и своего упрямства.

В Фейтхолле лифты и подъёмники в основном ходили на канатах, пропитанных хитиновым клеем. Надёжно, удобно, красиво. В Медном Горне многие подъёмники, особенно те, которыми пользовались часто, висели на бронзовых цепях. Потому что в Медном Горне было много меди. Там, где у одного хейма традиция, у другого просто склад рядом.