Я не потерял чувство красоты. Нет. Я всё ещё мог остановиться у развилки и получить почти физическое удовольствие от того, как мастерски сделан угол, как ровно снят лишний камень, как правильно поставлена ниша под фонарь.

Но удивления больше не было.

Осталось любопытство.

Глупое, человеческое, цепляющееся не за величие, а за странности.

Например, дороги Раудмаль-хейма.

Вокруг Фейтхолла и Медного Горна безопасные пути обычно прятались в скале. Или шли высоко по стене, где до тебя не допрыгнет ничего опаснее собственной дурной мысли. А здесь дороги иногда проходили прямо через большие каверны.

Некоторые были обжиты. Не так богато, как Фейтхолл, но заметно: террасы, водоводы, грибные поля, сторожевые ниши, старые стены. Раудмаль-хейм вообще был таким. Не бросающаяся в глаза роскошь, а древняя основательность. Всё сделано не чтобы восхитить, а чтобы работало века после того как тот, кто делал, уже давно станет строкой в росписи стен родовой галереи.

Но одно место меня всё-таки удивило.

Мы шли по широкой дороге, высеченной прямо в стене каверны. Видно было, что её изредка подмывает и осыпает. В нескольких местах край был достроен, подпёрт каменными валунами и даже грубо высеченными на скорую руку столбами. А потом дорога вдруг проходила по насыпи. Даже не особенно крутой. По ней можно было спуститься на дно каверны, находившееся всего метрах в десяти ниже.

То есть дыра в защите. Прямо открытая дыра.

А внизу начинался лес грибнины.

И, судя по россыпи бесконечных огней, будто десять тысяч Млечных Путей сняли с неба, раскрасили в оттенки синего и зелёного и поместили во тьму каверны, лес был очень большой. Наверняка там полно ползунов, прыгунков, сетемётов и ещё десятка тварей, о которых лучше знать только из чужих рассказов.

Сотники аристо остановились у этого места, выкрутили фонари на полную и внимательно всмотрелись в тени стволов грибнины.

Но остальной отряд даже не замедлил шаг.

Вот это действительно удивило.

Неужели в этих старых ходах настолько безопасно? Ну или Раудмаль-хейм был настолько стар, что даже опасность здесь научилась соблюдать традиции.

Семидесятидвухвратная цитадель не отличалась высокими сводами, богатой отделкой или размерами.

Сначала я даже испытал разочарование.

Передо мной был не великий центр души дварфийского мира, а довольно строгая, низкая, хоть и большая цитадель, вросшая в камень множеством ходов так основательно, будто её не строили, а нашли внутри горы готовый лабиринт и просто долго отмывали от лишнего. Ворота, правда, были. Много ворот. Почти все были древними проходами, некоторые давно заложенными, но оставленными как память. Некоторые, кажется, вообще никуда не вели.

Можно не пересчитывать. Тут наверняка действительно семьдесят два входа. Дварфы любят точность. Но иногда точность у нас становится священной, и тогда лучше не спрашивать, почему именно столько.

Здесь не было роскоши Фейтхолла. Не было железной уверенности Раудмаль-хейма. Не было родной тесной деловитости Медного Горна.

Зато здесь было чувство старого. Непривычного.

Не было Великого Чертога. Были несколько больших приёмных залов, из которых можно было пройти в до сих пор сохранившую естественные очертания большую каверну с выровненным и покрытым плитами полом. В её стенах были высечены входы в восемь храмов.

Да, тут не только был отдельный храм для каждого бога, но даже храм восьмого. И его вход был не меньше, чем у остальных.

Храмы не давили величием. Входы высотой в два дварфийских роста, довольно широкие, но не намного больше любого из транзитных тоннелей Медного Горна. Внутри аккуратно выправленный зал со статуей бога. В том же Эйдскеле статуи богов были сделаны намного искуснее. А здесь они были угловатые, во многом условные.

Оракул располагался ниже, среди множества гостевых жилых палат.

Вот такой центр религиозности.

Если это можно назвать религиозностью, то дварфы были религиозны странно. Мы не просили богов о помощи так, как просили бы люди. Мы знали: Владыки уже помогли чем могли. Они дали нам камень, руки, бороды, упрямство, пиво и плохой характер. Дальше сами.

А после смерти, если всё сделано не совсем позорно, мы снова встретимся с ними.

И там, хотелось верить, не будет ни тьмы за стенами, ни дырявых лодок, ни ступеней.

У ворот нас встретили жрецы, Резчики Памяти и ещё несколько молчаливых дварфов, все с такими лицами, будто они точно знают, кто из нас зачем пришёл, и это их ужасно разочаровывает.

Сотники начали договариваться, когда их пропустят к оракулу, и заодно делали пожертвования на храм. Мы приволокли с собой немного железа и ткани.

Ну, как мы.

У аристо были «попутчики». Хотя их надо было бы назвать носильщиками. У каждого по одному. Нам тоже дали. Они были одеты в совсем лёгкую броню, зато несли наши щиты и пиво на двоих. Это, на самом деле, сильно облегчало жизнь.

Пока сотники говорили со жрецами, остальные начали спорить, в каком храме лучше спать.

Торв, разумеется, хотел к Кхар-Гхриму. Стур к Драгнуру. Браск сначала сказал, что ему всё равно, но потом вспомнил устройство замка на одной из внутренних дверей Фейтхолла и внезапно решил, что Видра, богиня знаний, тоже достойна уважения. Орм долго выбирал между Элгурдом и Бурдаром, потому что один отвечал за стада, а второй за ремесло, а пивоварение, как он объяснил, стоит на обеих ногах сразу.

Память Скьеля никак не подсказала, как Элгурд, бог стад, пастбищ и вообще всякой живности, может быть связан с пивоварением. Но я удавил своё любопытство, отхлебнув пива.

Отличный вкус.

Приятное послевкусие.

Я не хочу знать подробностей изготовления этого напитка.

Грим помолчал. А потом развернулся и двинулся в один из храмов. Многие сделали так же. Некоторое время постоять молча в храме выбранного бога, потом перезажечь свой свет от треножника и отправляться в гостевые палаты. Мыться, есть и спать.

Кроме нас тут было полно народу, поэтому толкучка почти как в час пик в людском городе. Было видно, что для большинства дварфов это сложно психологически. Поэтому ходили все довольно медленно и осторожно. Не так, как за стенами во тьме, но всё же.

Помогали «регулировщики» и расчерченные линиями полы, обозначающие, как лучше идти. То есть тут были правила движения.

Я двинулся с потоком. Потерял Торва, после того как не захотел идти с ним к богу войны и полчаса вспоминать битву. Заглянул из любопытства вместе с Браском к Видре. Но остался совершенно разочарован её грубой статуей: даже руки были высечены почти условно, вытянутыми вдоль тела. И никаких стилусов. Да и народу как в маршрутке. то есть в основном какие-то тетки.

Не стал искать места и двинулся дальше.

Заметил пустое пространство, шагнул туда, чтобы немного отдохнуть от толпы, и обнаружил пустой храм.

У меня опять зачесался старый шрам на голове. Я заглянул внутрь, уже зная, что увижу. Никакого треножника внутри не было. Однако в тусклом свете синих кристаллов, которые мы часто использовали для освещения, угадывались очертания статуи. Она стояла посередине дальней стены и, без всяких сомнений, была развёрнута лицом ко входу.

Внутри шевельнулось любопытство. Неужели у этой статуи есть лицо?

Меня будто в спину толкнули.

Я вошёл в полумрак, выкрутил фонарь на максимум и подошёл к статуе.

Мда.

Как и следовало ожидать, лицо Труса было максимально ужасным.

Ну, человек бы ничего особенного не увидел. Статуя напоминала сидящего Будду. Довольно тепло и по-доброму улыбающегося. Лицо было вырезано не без тщательности, даже заметно лучше, чем у той же Видры, например.

Но дело было именно в том, что он был похож на Будду.

А именно: без бороды и лысый.

Я аж передёрнулся. Будто по спине камнегрызы поползли. Это такие дождевые черви с пастью-тёркой, толщиной в руку и длиной метра в три. Ну, это самые большие, обычно они меньше. Да и не такие страшные, как в первый момент может показаться. Толщиной-то они всего лишь в человеческую руку. И не кусаются почти. И слепые.