Но сильнее всего меня поразили не порт и не вода.

А стены.

В отнорках и боковых ответвлениях каверны поднимались цитадели. Не спрятанные, не замаскированные, не утопленные в камень так, чтобы враг и понять не смог, где вход. Нет. Эти стояли открыто. Высокие, прямые, с тяжёлыми башнями, с выступающими стрелковыми укреплениями, с воротами, которые видны издалека. Они не прятались. Им не нужно было прятаться.

Вся каверна Фейтхолла была безопасна.

Я не сразу это осознал, но, осознав, чуть не остановился прямо на месте.

Безопасна.

Настолько, что дварфы позволили себе роскошь строить не только внутри камня, но и поверх него. Настолько, что между крепостями тянулись мосты. Настолько, что вдоль стен шли канатные дороги — тонкие, как нити, сновали в вышине от башни к башне, от уступа к уступу, от рощ к складам, от мастерских к полям. На них висели грузовые люльки, клети, связки тюков, корзины, а где-то и сами дварфы ехали, болтая ногами над пустотой с таким спокойствием, будто сидели у себя дома на лавке.

Я бы, наверное, предпочёл умереть.

Нет, правда. Я бы лучше ещё раз поплыл в круглой лодке. Хотя нет, это я, пожалуй, уже хватил лишнего. Но канатные дороги мне всё равно не понравились. Они были слишком высоко, слишком открыто и слишком далеко от камня под ногами.

А вот смотреть на них было красиво.

Вообще, Фейтхолл весь был красив той особенной красотой, которую дварфы любят больше прочих. Не кривой и живой, как любят люди. Не «естественной». Никакой жалкой, ленивой естественности. Нет. Здесь всюду чувствовалась воля, направленная против природы. Мягкий камень стен был выправлен, срезан, приведён к порядку. Повсюду шли прямые уступы, террасы, лестницы, арки, ровные стены, прямоугольные проёмы. Даже там, где скала оставалась природной, дварфы, казалось, оскорблённо старались поскорее исправить её неправильность.

И почти вся эта великая пещера была занята работой.

Нижние ровные пространства и выровненные площадки тонули в полях толстошлемников. Издали они казались мягкими серо-зелёными матами, но присмотревшись, можно было различить аккуратные ряды, оросительные канавы, ограждения, мостки и людей между ними. Дальше поднимались рощи грибнины — целые заросли тяжёлых мясистых стволов и пластов, местами похожие на лес, если бы лес придумал тот же тип, который придумал Чужого. В стенах были вырублены террасы, и на этих уступах, как овцы у людей, паслись камнежоры. Сотни. Может, тысячи. Я сперва не поверил, что их может быть так много в одном месте. Одни копошились у кормовых лотков, другие грызли камень, третьих перегоняли с одного уступа на другой пастухи и собаки.

Всё это кормило Фейтхолл. И, похоже, не только его. Становилось понятно, почему о Фейтхолле говорят с тем же выражением лица, с каким люди, наверное, говорили бы о столе, на котором никогда не кончается еда. Тут не просто было много еды. Тут еда стала частью архитектуры. Частью порядка. Частью власти.

А ещё здесь работала вода. На одном из боковых уступов я увидел нечто, сперва показавшееся мне странным каскадом построек. А потом понял: мельницы. Целый их ряд. Одна под другой, уступами. Вода по желобам и сбросам шла сверху вниз, крутя колёса, и каждое колесо уже работало на что-то своё. Где-то били тяжёлые молоты. Где-то вращались жернова. Где-то двигались длинные рычаги. Где-то качались меха. Где-то, похоже, дробили минеральную подкормку для камнежоров. Где-то мололи толстошлемники в муку. Где-то пилили мягкий камень или грибнину. Отсюда даже не всё было видно, но самое главное было ясно: река у Фейтхолла не просто текла. Она служила дварфам.

Я стоял и смотрел на всё это с чувством, которое было мне не слишком приятно признавать, как хеймару Медного Горна. С восхищением. Нет, я и раньше знал, что Фейтхолл велик. Любой дварф знает это с детства. Но одно дело знать. И совсем другое — увидеть самому. Увидеть, что где-то под каменным небом, в подземной тьме, дварфы не просто выжили. Не просто отбились. А устроились так основательно, словно собирались... Собирались быть счастливыми?

Справа, за дальними отрогами, громоздилась Чёрная Скала. Её было видно сразу. Даже если не знать названия. Огромная, глухая, почти матовая масса породы, такой тёмной, что на её фоне обычный камень казался светлым. Она ограничивала Фейтхолл с одной стороны, как поставленный богами заслон. Эту породу не любили проходчики. Слишком твёрдая. Слишком упрямая. Слишком мало в ней жил и слабостей. Но за века дварфы всё-таки нашли трещины, слабые места, старые разломы, вцепились в них кирками, зубилами, терпением и злобой — и пробили узкий ход. К Раудмаль-хейму. И теперь, как я знал, по этому проходу тянулась торговля. Медленная, трудная, но очень выгодная.

Дварфы вообще не любят признавать, что в мире существует что-то важное за пределами их привычного радиуса жизни. Но если уж пробили путь сквозь такую скалу, значит выгода там была нешуточная. Я поймал себя на том, что стою, задрав голову и чуть приоткрыв рот. Торв хмыкнул рядом.

— Ну что, — сказал он, — похоже, тут можно жить.

Я не нашёлся, что ответить. Потому что, если говорить честно, в этот момент мне показалось, что всё, что я прежде называл большой жизнью, было просто хорошо устроенной норой. Каждый дварф называет свою родную цитадель хейм. Но в разговоре с другими опускают это из скромности. Но вот сейчас я увидел, почему когда говорят Фейнхолл, так часто добавляют — хейм.

Путь в Фейтхолл и чудеса его залов оставили в моей памяти больше следов, чем всё, что случилось со мной в этом мире с того времени, как я очнулся в голове Скьеля.

Возможно, будь я человеком, смертельная опасность, чудовища, убийство Хедди, бегство из Свартскарда и плавание в долбанном протекающем мегатазике остались бы куда более яркими воспоминаниями. Но я был дварфом. И тот топящий разум почти до безумия восторг, который вызывали во мне прекрасно сработанные механизмы, стены, мосты, водяные колёса с хитрыми передаточными механизмами из камня и бронзы, идеально прямые террасы, стены и колонны, строгие арки и шедевры Великого Чертога, надолго вытеснил всё остальное.

У людей, наверное, так бывает в больших музеях. Или в соборах. Или когда программист видит код, где всё работает. Или, возможно, под веществами. У дварфов это чувство было натуральное, и потому сильнее. Глубже. Почти телесное. Хотелось остановиться, потрогать камень, рассмотреть шов, проверить угол, понять, как они подвели воду, зачем здесь такой уклон, почему эта балка держит, хотя на первый взгляд не должна. А потом найти резчика, который это сделал, и молча подарить ему свою кружку.

Другие цитадели на пути в Фейтхолл старались избавиться от нас как можно быстрее. Услышат рассказ, мрачно переглянутся, накормят, дадут пива, припасов, иногда что-нибудь нужное из снаряжения, а потом почти с облегчением передадут дальше. Как богатые мужчины красивую, но скандальную девочку.

В самом Фейтхолле всё вышло наоборот.

Мы оказались никому не нужны.

Не то чтобы нас бросили. Нет. Нас поселили в отдельных покоях, что само по себе было почти неприличной роскошью. К нам приставили специального распорядителя. Подумать только, у них тут были и такие дварфы: не мастер, не пастух, не страж, не проходчик, а дварф, чья работа состояла в том, чтобы знать, куда кого провести, кому что выдать, кто где должен сидеть, когда мыться и сколько раз можно попросить долива пива, не нарушая достоинства собственного и не испытывая терпения принимающей стороны.

Очень полезная профессия.

В еде нам не отказывали. В пиве тоже. Хотя после последних событий я бы счёл отказ отличным поводом к впадению в боевую ярость. Нам дали помыться, починиться, выспаться, привести бороды в порядок и два дня не трогали.

Два дня.

Для дварфа, которого только что долг гнал по Подземью как медоед гиену по саванне, это почти вечность.

За эти два дня я успел увидеть столько, что нормальный Скьель, наверное, просто спятил бы от счастья. Великий Чертог Фейтхолла был не похож на залы малых цитаделей. Там не пытались показать всё лучшее сразу, потому что лучшего было слишком много. Там роскошь не кричала. Она работала. Прямые ряды столов из полудрагоценных камней с серебром и золотом в отделке. Стены, выправленные так ровно, что хотелось плакать от восторга. Медные линии в полу, уводящие взгляд к дальним аркам. Памятные плиты. Водяные механизмы, считающие время, клепсидры, выполненные в виде разреза цитадели с движущимися фигурками работающих дварфов. Подъёмники. Галереи.