В общем, не опасные.

Вот интересно. Прыгунки, ползуны, камнегрызы — они ведь слепые. И вот против таких надо таиться. Отсюда наш тихий и неторопливый шаг за стенами. Но свет они не видят, это наше преимущество.

А вот разведчики Старого Врага, нетопыри или Проглот — глазастые. Услышать могут, но не сильно издалека, если ты только грибнину не валишь. А вот свет видят издалека, потому выходы из цитаделей и таятся. Но это же прямо принципиально разные существа.

Вон, кстати, та рыба, что Грима чуть не сожрала. Она же с галазами, и очевидно наши фонари с глубины увидела? А зачем ей глаза в подземном озере? На Земле, насколько я знаю, ящерицы всякие в пещерах довольно быстро слепыми становятся.

Размышляя так, я приблизился к статуе Труса.

И вдруг мой шрам на голове взорвался острым зудом.

Буквально взорвался. Я аж взвыл, сорвал шлем и схватился за голову, начав бешено её тереть. Шлем перевернулся в полёте, и мой свет погас ещё до того, как шлем упал.

Статую бога передо мной поглотила тьма, оставив только обозначенный синими контурами силуэт.

И я готов был за бороду себя дёрнуть: в тёмном круге лица виднелась подсвеченная серебристым светом улыбка.

Но мне было не до того, чтобы присматриваться.

У меня было ощущение, будто Проглот воткнул щупальце мне в голову и через старый шрам проталкивает внутрь. Больно, по сути, не было. Но очень неприятно. Прямо вот очень сильно неприятно.

В какой-то момент я вдруг понял, что упал на бок и тихо поскуливаю, схватившись за голову.

А потом резко полегчало.

Я почувствовал себя таким уставшим, что устроился поудобнее, подложив под голову руки, несмотря на каменный пол, и уснул.

Говорят, если ты понял, что находишься во сне, то можешь на него влиять. И советы всякие есть: во сне не работают механизмы. Мозг интуитивно не понимает, как можно зажечь свет переключателем на стене. Если выключатели не работают, ты во сне. И можешь хоть летать.

Я точно знал, что оказался во сне.

Потому что на меня смотрел лысый безбородый дварф глубоко чёрного цвета, будто сделанный из нефти. И тепло, по-доброму улыбался.

Я слегка подпрыгнул, попытавшись улететь.

Он озадаченно склонил голову набок.

— Ты что делаешь?

Я ущипнул себя.

Было больно.

— Странно, — поделился я. — Я же во сне. А всё как по-настоящему.

— А... — он махнул рукой. — Это потому, что ты в моём сне. Хочешь знать, почему ты здесь?

— Да не особо, — ответил я.

Вопреки своим словам, я с любопытством оглянулся. Вокруг было столько всего удивительного... Но я забывал, что именно увидел, едва переводил взгляд на другое. Бессмысленно потакать любопытству, если узнать ничего не можешь.

Я снова посмотрел на чёрного дварфа.

Тот сидел за уютным столиком, на котором стоял бочонок и две кружки. Он сделал руками знак вроде «мы не ищем боя», как делали торговцы в тоннелях при встрече, и тут же приглашающий жест.

Я подошёл ближе и сел.

Он налил мне пива. Я попробовал.

Пиво было странное. Вкусное, но... как будто энергетик со вкусом винограда. С виноградным соком не перепутать, но похоже.

— Человеческое, с поверхности, — сказал он и отпил из своей кружки.

Самое странное во всём происходящем было то, что я воспринимал все эти странности без внутреннего сопротивления. Как будто так и должно быть. И даже не был шокирован его лысой во всех местах головой. Что для меня, как дварфа, должно было быть очень впечатляюще.

Кстати, лицо у него было знакомое.

Вдруг до меня дошло.

— Ты ведь... — я едва не ляпнул «Трус», но вовремя сдержался и после секундной паузы выкрутился: — Восьмой.

— А ты Вячеслав. Будем знакомы, — он протянул мне руку в дварфийском жесте уважительного приветсвия.

Я протянул свою. Получилось неуклюже. Никогда не делал так дварфом. Обычно ты так не здоровался потому что слишком плохо знал дварфа, или не здоровался так, потому вы уже были друзья

— Должен сразу сказать, — произнёс Восьмой, тепло улыбаясь и всё ещё держа мою руку. — Я стал жертвой досадного недоразумения.

Я присосался к кружке, чтобы занять чем-то лицо. Потому что дварф внутри просочился наружу выражением презрительного негодования.

— Это очень дварфийская история. Когда наши... — он махнул рукой в сторону, и в мутных размытых очертаниях за его спиной я разглядел семёрку богов. — Решили валить, я был малость занят. Ну, увлёкся работой. Сам понимаешь.

Я кивнул.

Да, бывает.

У нас в мастерских гравировщиков была специальная девушка, которая напоминала о еде и сне. Гонги не слышали, если увлекались. И всё равно иногда приходилось от верстака оттаскивать, если кто заснёт. У нас и места для сна рядом были на такой случай.

— Ну вот, — кивнул Восьмой в ответ. — Ну я и... В общем, грубо им ответил, не разобравшись. А Бурдар, он обидчивый же. Хуже Воина. Ну и ляпнул при дварфах. Дескать, а Лофт струсил с нами дыру в другой мир пробить. Забудьте о нём. Он сказал просто в сердцах. А потом, когда у них всё пошло не по плану и их засосало, я всё пропустил. Поэтому я там, то есть тут, а они нет. Ну и дварфы же существа простые. Обозвали меня трусом и всё забыли.

— А что делал? — спросил я.

На автомате. Не знаешь, как поддержать разговор с дварфом, спроси о работе. Впрочем, с людьми это тоже часто работает.

— Толстошлемник! — и Восьмой, или как он сам себя назвал, Лофт, расплылся в улыбке. — Согласись, отличная штука вышла.

Я уважительно кивнул.

Да, пожалуй, вокруг толстошлемника вращалось выживание всей крепости. Из него делали пиво, его обрабатывали разными способами, и толстошлемник был источником основной еды. А если даже его не ели напрямую, именно им кормили личинок для еды и подкармливали камнежоров.

— И в самом деле, великое дело, — сказал я уважительно.

Лофт признательно улыбнулся, потом очень по-дварфийски смутился и спрятался за кружку. Впрочем, сделав пару шумных глотков, снова вернулся к разговору.

— Слушай, ты тут ненадолго. Давай к делу?

— Какому делу? — удивился я.

— Ну, зачем ты здесь, — попытался пояснить Лофт.

Я задумался.

Лофт начал было что-то говорить, но я поднял руку, показывая знак «тишина». Грубовато, но я привык думать над словами.

По лицу Лофта пробежала тень раздражения. Скьель бы ничего не заметил. Но у меня был человеческий опыт интуитивного считывания чужого настроения и некоторая практика в теле дварфа. Это как глухой читает слова по губам: требовало сосредоточенного внимания и практики.

Я отметил это внутри себя, но вслух сказал то, что меня на самом деле давно интересавало:

— Почему я здесь?

Лофт отвечал легко и не задумываясь. По-человечески. Это заставило меня внутренне уже насторожиться.

— Я тебя поймал в океане душ. Ты же атеист? Ну вот, после смерти там и застрял, между мирами. Я закинул алмазную сеть, выловил тебя, а тут как раз принесли дварфа, из которого душу выбили. Я и вставил тебя в его тело. Нелегко было, сразу скажу. Потрудиться пришлось.

— Я не помню, чтобы я умер, — сказал я.

Имея в виду себя человеком.

— И очень хорошо. Но это нормально. А знаешь, почему я именно тебя вытраллил? Потому что есть у тебя удивительный талант, — Лофт хлопнул себя по груди напротив сердца, а потом похлопал по груди меня. Очень душевно у него вышло, хотя мысленно я отметил, что сидя напротив меня за достаточно широким столом, физически он до меня по идее не дотягивается. — Ты... это... Ну отпей из кружки, я там растворил своё знание.

Я отпил.

Подумал.

Сказал:

— Катализатор.

— Не знаю такого слова, но мы оба знаем, о чём говорим, — хохотнул Лофт.

Мда.

Забавно.

Оказывается, если обладаешь глубоким пониманием, то слов становится недостаточно.

Я мог запускать физический процесс. Однако магическим способом. Родись я на триста лет раньше, стал бы знаменитым алхимиком. Может, даже реально бы свинец в золото превратил, пару лет медитируя над склянкой на огне.