От пришедшей в голову перспективы я так ужаснулся, что едва сдержался, чтобы не прикрыть бороду руками.

— Вы всё выведали, — процедил Уль. — Всё рассчитали. Кроме того, что я не стану, как короткобородый, слушать вас, раскрыв рот. Вы мне не нравитесь. Гребёте под себя. Окружаете себя роскошью — по-дварфийски это слово можно перевести как «набрать еды столько, что нельзя съесть и она испортится», — и вам всё мало. Хотите больше и больше. Сколько вы обещали отдавать Фейтхоллу меди? Тысячу мер? Две тысячи? Но я вижу, как хеймары Медного Горна работают не разгибая спин, а вы всё повторяете, что меди мало!

— Жилы оскудели! — вскинулся старейшина.

Они забыли взять фонарь, и света из открытой двери гродсала было слишком мало для того, чтобы я мог разглядеть их бороды и отличить одного от другого. Хм. А ещё, возможно, просто когда видишь их бороды, перестаёшь замечать, как они похожи. Если не брать бороды, то точно одного рода.

Уль резко придвинулся к сказавшему это седобороду, и мне даже показалось, что он его ударит. Но, разумеется, нет. У нас, у дварфов, тут обычно все вежливые. Закрытое помещение, деваться некуда, хуже, чем на японских островах. Поэтому и общество ещё более табуированное. По сути, по человеческим меркам, Уль сейчас снял штаны и буквально бил струёй в лица уважаемых людей. Моё дварфийское нутро слегка оправилось от первоначального шока и гнева, но удивляться я не перестал.

— Потрясите сундуки в родовой галерее, заплатите охотникам золотом, и они пригонят вам из Фейтхолла столько камнежоров, сколько вы успеете приготовить гродсаллов! — прорычал Уль.

Потом сделал пару шагов назад и только после этого развернулся и пошёл прочь.

Ага, а вот и обратная сторона очень табуированного общества. Для дварфа и в самом деле любой скандал — мучительная пытка стыдом. Поэтому часто бывает так, что легче убить, чем ругаться.

— Зачем, если мы можем заплатить тебе? — крикнул вдогонку Улю один из седобородых.

Тот остановился. Обернулся. Долго и пристально смотрел на старейшин, заставив меня не просто замереть в углу, а даже дышать перестать. Я был метрах в десяти, не больше. Хорошо, что дварфы не видят в темноте. Скьель, правда, всегда думал наоборот.

Уль вдруг улыбнулся. Обычной, дварфийской улыбкой, обнажающей почти все зубы. Кстати, похоже, у дварфов они заметно крупнее человеческих. Без гротеска, но всё же. Уль раскрыл объятия старейшинам, подошёл к ним, приобнял их за плечи и повёл в темноту, громко спрашивая и посмеиваясь:

— А не подняться ли нам в Великий Зал, чтобы насладиться его великолепием? А не пополнить ли нам наши кубки и не спеть ли пару песен?! Мне нравится та, где рассказывается о мече Кхар-Гхрима. Кстати, мой сын уже совсем взрослый. Я думаю, пора ему завести личный щит, шлем и всё остальное...

Я долго и терпеливо стоял в нише. А мысли в моей голове метались, как стая напуганных летучих мышей. Впрочем, моими эти мысли были лишь отчасти. Скьель во мне переживал смятение, сродни тому, что, наверное, испытал бы стахановец, попав на дачу грузинского секретаря обкома. Как же так? А я всю жизнь жил по негласным законам: работай не хуже других, ешь не больше остальных, пиво первым не проси. Хочешь кольчугу? Покрой искусными узорами двести здоровенных медных сосудов, работай каждый день так, чтобы аж падал и старейшины выдадут её тебе как награду. Думай, как себя ведёшь, что дварфы скажут...

И тем не менее бардак в голове так и остался заперт в голове,. Я не выдал себя ни шорохом, ни движением, когда один из старейшин вернулся, торопливо перебирая ножками и ругаясь в бороду, взял забытый ими фонарь и отправился догонять Уля и второго. И только после этого я осторожно, не торопясь, пошёл следом.

В Подземье нет времени суток. Но есть время для работы и отдыха. Как ни крути, а если уж ты занимаешься земледелием, тебе придётся отслеживать время. Не важно, чтобы знать, когда засеивать пшеницу, чтобы её снегом не замело, или когда толстошлемникам минеральную подкормку подливать. Да и работу как-то надо было планировать. Клепсидры, больше похожие на замысловатые механические часы, в Великом Зале отбили «утренние» гонги. Большинство дварфов в это время только просыпались.

А мы уже были полностью готовы и стояли у «выходного шлюза», расположенного не так далеко от Великого Зала и оттого особенно укреплённого. Тут даже была малая столовая зала. В ней пахло мокрым камнем, старым ламповым желе и горячей грибной кашей, которую спешно запихивали в себя многоопытные охотники. Чтобы сэкономить еду, что взяли с собой. Грим, впрочем, не ел. Молча стоял в полном доспехе, неподвижный, как подпорка в штольне. Не знаю, что ему пообещал Уль, но теперь охотники шли с ним. Сам Уль ходил между охотниками и волокитами, проверяя укладку бороды, укладку в заплечных мешках, обувь и оружие. Именно в таком порядке.

При этом он тихонько напевал соответствующий стих. Дварфы всё делали не торопясь и основательно. В этой культуре не прощали ошибок, потому что их не прощала природа. Потому многое в них виделось мне похожим на военные уставы, превращённые в традиции и обычаи. Вот сейчас, по сути, этакий аналог проверки перед вылетом. Только вылетаем в подземные джунгли мы, а не вертолёты.

Мы с Торвом пока были и не с охотниками, и не с теми, кого послали с Улем старейшины. Поскольку мы уходили из цитадели в этот раз навсегда, было бы правильно, чтобы родичи простились с нами ещё раз. Поэтому к нам, прямо сюда, пришли семьи.

Торв прощался долго. Не потому, что любил покрасоваться на публику, что для дварфа, вообще странно. Он любил. Но сейчас просто у него было с кем. Сначала подошла одна женщина, потом вторая, потом трое детей, потом ещё двое, потом взрослая дочь с зарёванным лицом. Она держалась, поскольку показывать эмоции на людях нельзя, но женщинам были послабления. Поэтому она всё-таки разревелась, едва успев обнять Торва, после чего убежала. Белозуб принимал это всё с достоинством. Одного мальчишку поднял, как мешок, и встряхнул в воздухе, сказав, чтобы тот учился держать щит недвижно, как скала. Вернётся, проверит. Женщине, поправлявшей ему бороду, он сказал, чтобы та хотя бы не отдавала себя совсем уж всей цитадели. Та засмеялась, но глаза у неё стали совсем нехорошие.

Я смотрел на это и завидовал. Не семье. Простоте.

У меня всё вышло короче. Пришёл отец. Протянул руку, и вблизи стало видно, что она дрожит. Видимо, он хотел меня обнять, но в последний момент сдержался и лишь коснулся шлема.

— Он принадлежал моему отцу. А до него его отцу. Береги его.

И, быстро развернувшись, зашагал прочь.

У меня остро заныло в груди, как будто кто-то внутри схватил и выкручивал. Скьель учился мастерству у своего отца. Собственно, Скьель проводил с отцом и его братом столько же времени, сколько я в интернете и школе. Даже больше. Мне же было как-то тоскливо и очень стыдно, будто я подглядываю за чужим.

Я бы догнал и обнял отца, но я был уже достаточно дварфом, чтобы знать: он убегает, чтобы спрятать слёзы.

Жена ко мне не вышла. Ждала в боковой галерее, где из узкого вентиляционного штрека шёл тёплый воздух от глубинных печей. Не плакала. Не причитала. Просто посмотрела сперва на меня, потом на щит, потом на пояс с кружкой и сказала:

— Зачем лучшую взял?

— Это ж моя любимая, — растерялся я. И тупо уточнил: — Кружка.

— Мог бы и похуже выбрать.

Она раздражённо пробежалась глазами по украшенному драгоценными камнями шлему и дорогущей кольчуге. Остановила взгляд на щите. Тоже немало стоившем.

У дварфов пары на всю жизнь не были редкостью. Но чаще женщины после пяти лет уходили от одного мужа к другому. Считалось, что при этом она могла взять из дома лучшее из личных вещей, столько, сколько унесёт. Внезапная досада на Скьеля за то, что он унёс дорогое оружие, осталась бы для самого Скьеля, бывшего дварфом добродушным и оттого не ждущим от других подлости, незамеченной. Но не для меня.