— Узнаю, что сына против меня настраиваешь, — я очень человеческим жестом поскрёб бороду. Для дварфийки это, должно быть, выглядело, как если бы человек руки облизал. — Вернусь и зарублю.

Тут до неё дошло, что она стоит в стороне от всех, в полутьме, с человеком, которого выгнали из крепости в основном из-за странного поведения. Тьфу ты. Дварфом.

К счастью, мы не задержались надолго. Из-за близости к сердцу цитадели местный «выходной шлюз» был укреплён как средненький вход в средневековый замок. Несколько резких поворотов, простреливаемых со стрелковых галерей, и ловушки, которые заставили бы удивиться даже Индиану Джонса: падающие потолки и готовые обрушиться вниз громадные каменные катки в узких наклонных тоннелях. И всё это ещё и разделено дверями-пробками.

Тяжёлая наружная круглая плита медленно ушла в сторону, влекомая намотанной на специальные выступы цепью, конец которой скрывался в узком отверстии стены. Причём вторую дверь за нами уже закрыли. Прямо как в космос выходишь, честное слово. Из щели пахнуло речной сыростью и старым холодом. Мы привычно сбились в строй с волокитами, но Грим цыкнул, и, вспомнив, что теперь мы теперь охотники, я и Торв тихонько вытекли наружу, на считавшийся безопасным ход вдоль подземной реки.

Река шла слева. Не широкая, но быстрая. Чёрная, с тёмно-зелёным отсветом там, где в воде жили светящиеся маты. Правый берег был местами обтёсан и укреплён, местами так и оставался природной стеной, с наростами известняка, потёками и узкими трещинами, за которые неприятно цеплялся взгляд. Где-то дорога шла по живому камню, где-то по высеченным в скале узким уступам, ещё при дедах. Над водой кое-где висел белёсый туман. Уль ещё перед выходом велел к воде не лезть. В реке может быть крупная рыбка.

— Отсюда, вниз по течению, до Фейтхола два дня, — показал жестами мне Торв, легко шагая впереди. Хвастался знанием географии, не иначе. — Если не торопиться и не дать Хедди упасть в воду.

Хедди, шедший с остальными волокитами, громко и возмущённо фыркнул, заслужив полный бешенства взгляд от Уля. Хоть ход и считался относительно безопасным, полностью герметичным, как цитадель, он не был, поэтому расслабляться было нельзя. Вообще расслабляться нельзя, это быстро входит в привычку.

Торв хмыкнул и хотел показать что-то ещё, но над ним навис Уль и послал его вперёд, к Гриму. Тот послал его ещё дальше, перед охотниками. Торв был заметно выше остальных, ещё и не носил тяжёлого щита, так что в какой-то степени и вправду мог сойти за разведчика. Так или иначе, он пошёл вперёд, а все остальные, по старой дварфийской привычке, сосредоточились на том, что делают. Переставляли ноги.

Надменность Торва понятна. В принципе, дварфы и в самом деле жили в довольно ограниченном мирке. Ну, вроде как не особо интересно им было, что там, в двух днях вниз по течению реки. Хотя именно так мы сплавляли медь в Фейтхолл — на плотах из губки каменной твёрдости. Это не человеческая не любопытность просто очередной мазок к картине реально другого подвида человека, которая медленно складывалась в моей голове.

Зато дварфы бы наверняка знали в подробностях, откуда в розетке ток. Причём не просто перечислили бы виды электростанций, трансформаторы и линии высоковольтных передач, но точно сказали бы, зачем конкретно этот трансформатор перед ЛЭП нужен. И чем именно сотовый телефон отличается от радио. Люди, похоже, куда более распределены в спектре интересов. У нас тоже такие задроты есть. Но всё же мы как будто куда более кочевые, и нам реально интереснее всякие там далёкие земли, чем то, как устроена жизнь вокруг нас.

Скьель жил в своём крохотном мирке, просто не замечая ничего вокруг. И был счастлив. Жаль, но, похоже, я, поселившись в его голове, так не смогу.

Торв Белозуб ошибся. Я знал про путь до Фейтхолла. И даже больше. Я бывал в сердце дварфийской цивилизации, в Священном хейме, который чаще называли Семидесятивратной Цитаделью.

Мы топали и топали. Дорога шла вниз, и, хотя была немного скользкой, идти было легко, несмотря на груз за плечами. Времени у меня сейчас много, поэтому я вдруг понял, что с самого начала моего появления тут так толком и не обдумал произошедшее.

Первые лет тридцать своей жизни Скьель был довольно обычным дварфом. Вырос, дожил до двадцати шести и женился, завёл детей и достиг заметных ступеней в иерархии своей маленькой Цитадели Медного Горна — стал уважаемым и умелым гравёром. Я специализируюсь на гравировке, руки у меня золотые. К своим годам я был красив, богат и счастлив, жизнь была относительно спокойна — я выходил за стены только шесть раз. Всегда удачно. У меня только пара шрамов и нет половины уха. Поэтому родичи меня иногда называли Везунчиком. Ну, тут надо понимать — у дварфов нет слова «везение». Есть нечто вроде «опять живой» и выражение «крайняя крепь». Это когда в шахте обвал, и так называют последнюю подпорку, которую не засыпало. Ну вот, я, короче, был «Крайней Крепью», и это было очень круто, прямо как титул.

А потом, совсем недавно, на меня упал камень. Обвал в шахте. Меня там не должно было быть, но вот был. Помогал проходчикам. Я считаю — сглазили. Камень раскроил череп, к счастью, у дварфов медицина именно на такие повреждения и заточена.

Череп зарос, а вот в себя я не пришёл. Кома. Моё тело отвезли в местный центр традиционной медицины, в Семидесятивратную Цитадель. Благо, от неё до Фейтхолла есть прямой путь по подземной реке. Фейтхолл вообще на этом специализируется — у них огромная каверна с озером, в которое стекается много рек. Они умудрились её полностью обезопасить и превратить огромный сад. А благодаря рекам, по которым можно сплавлять грузы, и менять на еду, еще и стали центром... Центром чего-то, из чего потом может вырасти государство, например. И все же, даже путешествие в относительно безопасных тоннелях, все равно долго и дорого, но я же уже говорил, что я был солидным чело... дварфом. Вернее мой отец. Вернее, отец Скьеля. Я у него младший и последний.

Так, что-то я расстроился. Где моя кружка. Итак, продолжим.

Ну вот туда меня и отволокли, а что там произошло, я не в курсе. Не успел выяснить. Дварфы, они, в общем, не особо общительные. К тому же занимался этим отец, а задавать вопросы отцу вообще как-то не принято. Стеснительно. Так что мне остаются только предположения. Лечение, конечно, помогло — я начал двигаться и разговаривать, — но помогло не в полной мере. Я окончательно пришёл в себя уже в Медном Горне, хотя дорогу урывками помню.

Я, как бы это сказать помягче... начал проявлять некоторые странности. Ох, ладно, кого я обманываю — все сошлись во мнении, что мозги мне отшибло напрочь. Я, по общему мнению, самым серьёзным образом спятил. Вывихнул себе мозг настолько сильно, что едва цепляюсь за реальность.

В конце концов, родных и близких можно понять. Я с трудом узнавал их лица, метался по цитадели, громко кричал, за что, кстати, получил в морду, утверждал, что меня зовут С-ла-ва. Но если всё вышеперечисленное ещё можно было стерпеть, то последней каплей стало моё крайне непристойное поведение — мало того, что я ложился спать, не надев специальный чехол на бороду, что бывает если ты планируешь заново её уложить с утра, так по утрам я дважды появлялся на людях с неуложенной и неукрашенной бородой.

Это было чудовищно, и, если бы я дал себе труд заглянуть в память своего тела, я бы обнаружил, что подобное поведение сродни тому, как если бы у нас гражданин вдруг выбежал на улицу голым и начал кидать в прохожих свои фекалии.

Посмотрим правде в лицо — то, что я стал выглядеть откровенным психом в глазах родной крепости, только моя вина. Я вполне могу припомнить всю мою жизнь в этих родных стенах и поэтому мог бы вполне прикинуться той же самой «Крайней Крепью». И прожить долгую счастливую жизнь. Тем более что с диагнозом я не согласен. Я, конечно, попал в сложную жизненную ситуацию, но сумасшедшим себя признавать отказываюсь.

Хотя то, что я явно не в своём уме, отрицать, прямо скажем, глупо. В конце концов, я ведь думаю это на русском.