Прототакситы поднимались на высоту в три, в четыре, а местами и в шесть ростов дварфа. Эта дрянь медленно растёт, скорее всего, им было лет сорок, не меньше. Поэтому и приходилось при каждом удобном случае пополнять запасы: защищённые рощи в цитадели не справлялись с покрытием всех нужд. У основания прототакситы были толсты, бугристы, опоясанные вздутиями и складками, словно у них когда-то была мягкая плоть, но потом она затвердела. Поверхность их состояла из волокон, жёстких, как старый канат, и налёта, напоминавшего сухую шкуру гриба. Здесь и там в толще коры проступали бледные жилы, а из трещин свисала белёсая бахрома.

Между столбами ветвились по полу пещеры канаты корней или грибных жил. На один я поставил сапог по своей, ещё человеческой привычке. Как будто на гнилую колбасу наступил — скользко и мягко.

Грим медленно выдохнул.

— Хорошая роща, — шепнул он одобрительно волокитам. — Жирная.

Дварфы посмотрели, и согласились, выразив это короткими жестами.

Старший над волокитами, кряжистый дварф по имени Уль, одоспешенный не хуже меня, опустился на одно колено и коснулся пола рукавицей. Камень здесь был не голый. Его покрывал сероватый войлок из грибной пыли и корки. Местами белый, как плесень на сыре, местами охристый, будто кто-то разлил по камню разбавленную ржавчину. Уль потёр между пальцами налёт, поднёс к носу, кивнул и, не оглядываясь, сказал:

— Свежо. Водой тянет. Значит, сердцевина не сухая. Точно сделаем два волока только на матки, и ещё нормально для ферм останется. Если повезёт, хапнем шпата и дранки на две недели работы...

Дварфы пускали в дело практически всё, даже камень. А уж из этих странных образований они использовали каждый кусочек.

— Может, тогда три волока? — буркнул сзади молодой волокита Хедди, попавший на вылазку именно как самый молодой и бесполезный. Если выживет и не пострадает, станет мужчиной и сможет говорить на совете. Сколько там в цитадели дварфов? Две тысячи с чем-то. Разумеется, по сути это означало, что до него очередь не дойдёт никогда.

— Будешь болтать, — ровно ответил Уль, — пойдёшь впереди камнем по стенам стучать.

Эту часть я помню по вылазке из позаимствованной памяти тела. Молодых полагалось слегка напугать, чтобы не начали геройствовать. Тут ситуация сложная: в идеале всё пройдёт хорошо и спокойно. Не в идеале погибнут если не все, то многие, и, что хуже, задача не будет выполнена. Очень редко бывает что-то посередине. Поэтому Уль предпочитал сделать всё быстро и вернуться хоть с хорошей добычей, но не замахиваться уж прямо на огромную.

Что делало ему честь, обычно дварфы входили в раж и не могли остановиться. Ведь всегда хочется же еще немного больше. За это его выдающееся свойство, знать меру, Ульф и страдал. В смысле, был одарен честью выводить волокит в вылазки. Надо же над молодняком старшего поставить, а Ульф шестой десяток разменял.

Отряд волокит стал раскладываться без лишней суеты. Двое сняли с вьючника специальные крюки и клещи с раздвоенными концами-клыками. Трое вынули из кожаных чехлов короткие тяжёлые пилы, зубья которых были сделаны не из металла, а из вставленных в бронзу острых минерализованных пластин. Ещё двое раскрыли длинные плоские корзины с мокрым мхом, в котором дымились угольки. Не огонь. Тление. Сладковатый дым от особого плесневого трута отпугивал часть мелкой дряни и, по словам стариков, не нравился прыгункам.

Пока волокиты готовились, мы, повинуясь резким командным жестам Грима, углубились в «лес». Надо было зачистить территорию. К счастью, тут можно было полагаться не только на слух: видно было шагов на двадцать, не меньше. Конечно, всего этого света было маловато — неровный и коварный пол прятался в глубоких тенях. Для того чтобы видеть прямо перед собой, у каждого из дварфов на голове был укреплён крохотный фонарь с горящей внутри желеобразной субстанцией. Хитроумные шторки выпускали свет лучем только прямо вперёд и немного вниз, так что со стороны лучик был почти незаметен. Будь я всё ещё человеком, мне бы этого света не хватило даже чтобы дорогу до родного холодильника найти. Но для дварфских глаз его вполне хватало. По крайней мере, куда ногу поставить, было видно без всякого дополнительного источника. Так что сейчас я чувствовал себя уверенно.

Примерно в этот момент я в очередной раз отпил пиво из своей громадной, не меньше чем трёхлитровой, кружки и понял, что всё это вот, которое вокруг, прекрасно. Липкий, воняющий разложением мох, гадостно-блеклые насекомые, жутковатый хлюпающий звук от падающих с гигантских полуживых слизней, величиной с детскую ладошку, — всё это вдруг стало приятным, интересным, заиграло яркими, не побоюсь сказать, весёлыми красками.

Я думаю, что дварфское пиво для неподготовленного человека, скорее всего, смертельно. Мы заходили всё дальше в «лес». Жизни стало больше, как и света. Под ногами появились светящиеся волосатые черви размером с карандаш. Очень ядовитые. И очень красивые.

Охотники по-прежнему вслух молчали, света уже было достаточно, чтобы можно было видеть жесты, и, надо сказать, жестовый язык у дварфов довольно развит. Болтали почти все, не покладая рук. Видимо, нервы и опьянение. Белозуб скалился и травил байки, умудряясь при этом не выпускать из рук свою здоровенную боевую лопату. Я смотрел на его истории вполглаза, держа наготове щит и боевую кирку.

У каждого волокиты, кроме инструмента, тоже был при себе широкий нож и что-то потяжелее. За грибниной не ходят без оружия. Грим кивнул Улю, убедившись что поблизости нет ничего опасного.

Уль первым выбрал столб у края рощи. Толстый, зрелый, с тёмной бурой корой и тремя белыми наплывами на боку. Обошёл его кругом, прислушался, постучал костяшками рукояти. Звук шёл глухой, плотный. Явно с мягкой сердцевиной. Живой. Вкусный.

Уль кивнул и показал жестом:

— Этот.

Работа началась почти торжественно. Впрочем, у дварфов почти всегда так. Любят они начинать новую работу. А вот когда она кончается, им, похоже, даже немного грустно.

Сначала двое сборщиков осторожно счистили со ствола верхний сухой налёт, как снимают с хлеба пригоревшую корку. Под ним проступила тёмная волокнистая поверхность, полосатая, с тонкими белыми нитями. Затем Уль сделал пилой первый круговой надрез, медленно, с усилием, но без резких движений. Пила вошла неохотно. Столб как-то влажно скрипнул, и этот звук был неприятный. Не жалобный. Просто чужой. Будто где-то внутри лопнула тугая жила. Что хуже, довольно громко.

Хедди ожидаемо вздрогнул.

— Не оборачиваемся, смотрим за тенями, — бросил нам Грим вслух. — Когда хорошая грибнина режется, она всегда ругается.

Я некоторое время пялился в белёсую взвесь впереди, но не удержался и бросил ещё один взгляд назад.

Второй надрез пошёл выше. Между ними должны были потом вогнать клинья, отделить пласт коры, осторожно принять медленно валящийся под своей тяжестью столб. Потом отрезать волокнистую массу из среднего слоя. Сердцевину старались не вскрывать слишком широко: запах свежей внутренности разносится далеко, а на этот запах приходит всякое.

Пока шла резка, мы, которые были лучше вооружены, встали по дуге. Грим на каменной глыбе, второй опытный охотник рядом, ещё пара чуть в глубине рощи, там, где столбы стояли особенно густо и тени между ними казались живыми из-за наших фонарей.

Тишина вокруг была странная. Не мёртвая. Наоборот. Живая и занятая своими делами. Где-то капала вода. Где-то скреблось мелкое. С высоких сводов сыпалась редкая мучнистая пыль. Иногда один из столбов тихо потрескивал, словно внутри него кто-то шевелился. Впрочем, скорее всего, так и было.

Следующие пару минут я напряжённо всматривался в темноту, прислушивался и очень старался не шуметь. Получалось лучше многих. Охотники потихоньку, по очереди, прихлёбывали из своих носимых кружек, выдавая волнение. Шум за нашими спинами всё нарастал.

Белозуб нашёл дикий шляпогриб — мягко сияющий ровным светом куст со свисающей с него склизкой бахромой. Примерно в половину роста дварфа, похожий на земные лисички грибы. Он кивнул мне на него. Мой рот наполнился слюной.