Настоящий интерес начался там, где я попытался представить себе не тело дварфа (руки на стол), а образ мыслей дварфа.

Если посмотреть на архетипичных фэнтезийных дварфов, у них есть целый набор узнаваемых черт: зацикленность, обидчивость, вспышки гнева, прямолинейность, болезненное отношение к правилам, трудность с полутонами общения, невероятная концентрация на ремесле, память на долги и обиды. И всё это подозрительно напоминает черты, которые некоторые врачи легко считывают как аутический спектр.

Сразу оговорюсь: я не пишу медицинский трактат и не пытаюсь ставить диагноз целому народу с бородами. Это художественная модель. Но модель удобная.

В массовой культуре такие персонажи вполне работают. Тот же Шелдон из «Теории большого взрыва» построен именно на наборе узнаваемых особенностей: буквальное понимание слов, неспособность нормально считывать социальный контекст, болезненная привязанность к правилам, резкая реакция на нарушение привычного порядка. Он может сказать судье гадость, потому что «я учёный и всегда говорю правду», а потом, увидев перспективу провести сутки в общей камере, всё-таки извиниться. То есть это не святой правдоруб. Не герой принципов. Просто у него иначе работает механизм оценки ситуации.

С историческими людьми всё сложнее. Очень легко задним числом раздавать диагнозы мёртвым, которые уже не могут возразить. Но некоторые фигуры прямо соблазняют такими объяснениями. Например, Монтгомери, знаменитый британский военачальник Второй мировой. У него была чудовищная зацикленность на своём деле, болезненная уверенность в собственной правоте, проблемы с критикой и выходки, которые даже весьма ментально эластичные англичане с трудом называли «экстравагантными». Он делал предложение о свадьбе девушке, и как-то так получилось, что разговор плавно перешёл в длинную лекцию о действиях танков в общевойсковом бою.

И вот здесь для дварфов появляется важная развилка.

В человеческом обществе человек с такими чертами может существовать. Его комфорт во многом зависит от того, насколько окружающие вынуждены его терпеть.

А в дварфийской цитадели терпеть не будут.

Потому что там нет роскоши бесконечной социальной дистанции. Нет большого города, где можно быть мудаком и просто сменить круг общения. Нет государства с миллионом чиновников, судей, полицейских и бумажек, которое удержит всё от развала. Есть хейм. Есть общий водовод. Общие грибные фермы. Общие камнежоры. Общие ворота. Общая тьма за стенами.

Если ты слишком долго ведёшь себя так, будто весь хейм должен подстраиваться под твою гениальность, однажды тебе очень вежливо, очень традиционно и очень окончательно укажут направление во тьму.

Вот тут мне и стало интересно.

Дварфы ментально предрасположены к зацикленности, прямоте, вспышкам гнева и болезненному отношению к правилам. Но их культура веками училась удерживать это в рамках. Ритуалы, жесты, точные формулы, порядок спора, порядок благодарности, порядок просьбы, порядок молчания перед богами: всё это не украшения. Это социальные направляющие. Рельсы для народа, которому без рельсов трудно.

И поэтому дварфийское общество может быть одновременно очень доброжелательным внутри себя и очень жёстким. Не мягким. А именно доброжелательным в смысле: мы все тут под одним сводом ходим. И это буквально. Если потолок рухнет, то на всех сразу. Это сближает, как я думаю. Но и повышает личную ответственность каждого. Кроме того, иногда лучше подстраховаться и устранить даже не проблему, а потенциал этой проблемы.

Отсюда охотники.

Это не просто приключенцы. Это люди, которых система выплюнула. Не обязательно потому, что они плохие. Часто наоборот: слишком яркие, слишком самостоятельные, слишком выделяющиеся. В маленьком человеческом коллективе такой человек может стать вождём, мастером, пророком, скандалистом или любимым дурачком. В дварфийском хейме он становится камнем, который не получается обтесать. Камень может и хороший, но в кладку его не вставить.

И тогда его выбрасывают.

Так появилось братство изгоев.

Вот у меня и получилось то самое конусообразное седло, на котором я теперь пытаюсь скакать по сюжету. Дварфы предрасположены к чертам, которые у людей часто стали бы проблемой. Но именно вокруг этих черт они построили свою культуру, своё ремесло, свою дисциплину, свои ритуалы и свою цивилизацию.

И потому я слабо влияю на сюжет.

В какой-то момент мои дварфы стали жить в придуманном мире сами. И эти гады, как оказалось, неплохо и основательно устроились.

Они не просто сидели в пещерах, хмуро поглаживая бороды. Они строили пробивали тоннели между своими крепостями, строили водоводы и воздуховоды, разводили толстошлемники, пасли камнежоров, делали запасы, придумывали подъёмники, вели торговлю, копили бронзу, железо, еду, знания и обиды.

Короче, стали производить излишки продукции.

А что происходит в таком случае?

Правильно. Выделение знати.

Если у тебя есть не только то, что нужно съесть сегодня, но и то, что можно запереть на складе прям на долго, то очень быстро появляется дварф который следит за складом. Потом дварф, который объясняет, почему именно его род издавна хранит ключ. Потом дварф, который записывает, кому и сколько выдать. А то сами же не знаете наберете лишнего. Потом дварф, который решает, кто достоин получить больше, потому что «так будет лучше для хейма».

И всё. Старое равенство начинает трещать.

Я не пытаюсь тут выставить на стол злодеев. Нет, это логичная необходимость. Излишки требуют учёта. Учёт требует доверия. Доверие быстро превращается в должность. Должность — в обычай. Обычай — это определенные врожденные права и обязанности. Одни для всех, и другие для некоторых. Обычаи, они как советский бетон — твердеют со временем.

Скьель вляпался в этот процесс с разгона.

Я думал, что закинул его в историю про бородатых изгоев, опасные тоннели, пиво, монстров и спорную идею дварфийских лодок. А он попал в момент, когда дварфийское общество начинает меняться. Когда хеймы уже достаточно богаты, чтобы в них появилась знать, но ещё достаточно стары, чтобы все продолжали делать вид, будто ничего такого не происходит.

Я хотел вставить сцену, когда в Фейтхоле охотники проходят мимо одного из Галереи Памяти и видят довольно обношенного дварфа. И один из "попутчиков" объясняет им ,что это — Резчик Памяти. Херовая работа. Обычно туда идут только дварфы которые немощны, потому что учиться долго, а снабжение по первой ступени.

Это должно было дать контраст между величественным Фейтхолом, где Совет Старейшин уже давно не совет, и не Старейшин, зато есть жрец легитимизирующий происходящее, формирующий идеалогический фундамент на основе веры и тянущий одеяло на себя, а Резчика Памяти вообще упразднили за ненадобностью. Но она получилась какой-то грустной, и я ей убрал.

В общем, остаётся только пожелать удачи Скьелю.

Она ему понадобится.

Итак, у нас есть дварфы.

И это цивилизация поздней античности.

Почему? Потому что именно так они явились в моё больное воображение, а потом я с дварфийским упрямством отказался что-то менять.

Цивилизация поздней античности, на минуточку, это не «люди в простынях, которые философствуют у колонн». Это ещё и Антикитерский механизм. Сложные зубчатые передачи, точная механика, расчёт, мастера, традиция работы с металлом и камнем.

Дварфы нормально так волокут в механизмах.

Они делают подъёмники, клепсидры (водяные часы), счётные устройства, хитрые замки, фонари со шторками, вагонетки, ловушки, подъёмники с противовесами, цепные передачи и всякое такое влажно-постукивающее, от чего мне тепло внутри.

Но у них нет нормальной современной стали.

Точнее, они умеют работать с железом. Умеют его науглероживать, делать твёрдым, проковывать, закаливать. Но это не дешёвая, однородная, предсказуемая сталь промышленной эпохи. Получить очень твёрдый металл можно, но за твёрдость приходится платить хрупкостью. Поэтому дварфы делают то, что вполне логично: твёрдые рабочие части наваривают, вставляют или насаживают на более мягкую и вязкую основу. Острия кирок, боевых и обычных. Лезвия топоров. Наконечники. Всё, что должно ломать камень, пробивать броню и вонзаться в плоть.