В зале стало совсем тихо. Рагн наконец повысил голос:

— Камень? Бронзу? Камнежоров? Канаты? Это вы боитесь потерять, потеряв торговлю со Свартскардом? Всё это есть и у нас, и у других, стоит лишь приложить усилия! Или вы просто боитесь войны? Мир, купленный чужим сыном, не станет миром. Он станет ценой, которую завтра потребуют снова.

Аургрим тихо сказал:

— Элгурд учит, что хейм держится не жалостью.

— Хейм держится тем, что своих не отдают тьме из-за стены, — ответил Рагн.

— Рано судить, — сказал Дорн. — Мы ещё не выслушали всех.

Он сел обратно и указал на нас. Проиграл битву и отступил. И теперь готовился к новому сражению.

Один из старейшин повернулся к Гриму.

— Хирд Грима Охотника.

Грим вышел на шаг. Мы шагнули за ним. Вообще, было трудно. Дварфы привыкли скорее врастать в камень при опасности. Я оценил, как же Гриму бывает трудно сделать шаг вперёд.

— Вы были у ворот Свартскарда, — сказал старейшина. — Вы видели смерть Хедди.

— Это так, — сказал Грим.

— Чья рука погасила его свет?

Я почувствовал, как у меня внутри всё стянулось в узел. Фраза была правильная. Обычная. Но перед глазами сразу вспыхнул шлем Хедди, полоснувший светом по мокрому полу. И этот свет, захлебнувшийся в жиже фонаря.

Грим ответил:

— Хрейда.

— Вы бежали.

— Да.

— Вы не вернулись к Улю.

— Нет.

— Почему?

Грим молчал. Не потому что не знал. Потому что ответ был некрасивый.

Я вдруг понял, что сейчас он скажет что-нибудь слишком прямое. Или не скажет ничего. А молчание в таком зале быстро становится чужим инструментом.

Тогда я шагнул вперёд из строя.

Грим чуть повернул голову. Не остановил.

— Потому что Хрейд уже кричал, что мы убийцы, — сказал я. — Стража Свартскарда уже подняла щиты и натягивала арбалеты. Если бы мы остались, нас бы убили. Если бы вернулись позже, нас бы схватили. Если бы пошли к Улю первыми, он мог решить, что мы бросили его сына. Или убили. Или бежали с виной. Мы пошли туда, где наш рассказ могли услышать раньше, чем рассказ Хрейда.

— Это разумно, — сказал кто-то из старейшин.

— Нет, — ответил я. — Единственно правильно.

Меня самого удивило, как резко это вышло на дварфийском.

Уль поднял на меня глаза.

Лучше бы не поднимал.

В них не было благодарности. Не было злости. Там вообще почти ничего не было.

Рагн Стожар ударил кулаком по столу.

— Свидетели сказали. Хрейд убил. Свартскард укрыл. Требование выдать Уля — это оскорбление.

— Свидетели признали, что бежали, — устало сказал Меднорук. — Признали, что не вернулись. Признали, что оставили лагвёрда одного. Свартскард скажет, что они были в сговоре с Улем. Или что они убили Хедди сами, а теперь прикрываются именем Хрейда.

— Свартскард может сказать, что у скалы выросли ноги и она переплыла озеро, — прорычал Рагн. — Нам теперь всякую ложь на весах мерить?

— Мы обязаны мерить всё, если мы хотим добра своему хейму, — сказал Дорн. — Даже ложь. Особенно ложь.

— Элгурд видит сердце лжеца, — тихо вставил Аургрим.

Я почти услышал, как Браск рядом со мной беззвучно скрипнул зубами. Потому что фраза была красивой и бесполезной. Если Элгурд видит сердце лжеца, пусть даст нам знак.

Вообще, дварфы считали, что боги могут дать знаки через сны или даже явить чудо на яву. А ещё, что боги ушли в лучший мир, где ждут всех дварфов. Которые туда попадают после смерти. Но я не заметил, чтобы кто-то особенно туда торопился.

Спор начал распадаться на несколько голосов.

Одни говорили, что Уля нельзя выдавать, пока Хрейд не предстанет перед общим судом. Другие говорили, что нельзя из-за одного убийцы закрывать путь между хеймами. Третьи предлагали послать в Свартскард требование о выдаче Хрейда. Четвёртые уже спорили кого поставить в проходах. Пятые напоминали о больных камнежорах. Шестые — о старой резне в Эйдскеле. Седьмые — о том, что старые раны не лечат новыми.

Аургрим время от времени произносил что-нибудь негромкое, значимое и бессмысленное, как далёкий верхний свод в каверне.

— Элгурд не благословляет поспешный суд.

Или:

— Я говорил, что болезнь гродсалов не одна придёт в наши дома.

После каждой такой фразы спор как будто менял направление. Незаметно. Чуть-чуть. Как вода, которой подправили течение брошенным в русло валуном.

Потом распорядитель подошёл к нам.

— Хирд Грима, — сказал он тихо. — Вас отведут в боковую палату. Совет продолжит без вас.

— Мы ещё нужны? — спросил Грим.

— Если понадобитесь, вас позовут.

Нас повели к боковой двери.

Я успел оглянуться.

Уль всё ещё стоял перед Советом. Один. Рагн смотрел на него, как на знамя, которое нельзя уронить. Дорн смотрел как на раненого, которого надо бросить, чтобы спасти остальных. Аургрим не смотрел вовсе.

И тут дальние двери Чертога открылись.

Не те, через которые вошли мы. Другие. Большие. Гостевые. Стражи у дверей разом выпрямились. В зал вошли свартскардцы. Я успел увидеть только их бороды, уложенные чужим узором. Чёрные брони с бронзовой окантовкой. Каменные лица. И знаки Свартскарда в орнаментах одежд.

Потом дверь боковой палаты закрылась передо мной.

Совет остался за камнем.

К следующему застолью к нам подсел Хальд Ключник.

Вернее, сначала он не подсел. Сначала он подошёл, как подходят тётушки, у которых в малых цитаделях есть власть над едой, водой, ламповым желе, запасными одеялами, местами для сна, временем бани и, возможно, над самим понятием «достаточно». Я про себя называл его главным распорядителем. А Медный Горн только что назвал «малой цитаделью».

Не думаю, что такая должность официально существовала именно в таком виде. Но Хальд выглядел именно так. Особое выражение человека, который просто сидит на входе и уверен, что всё зависит от него.

Мы сидели за боковым столом. Не самым дальним. Не самым почётным. Но кормили нас так, будто Фейтхолл видел в нас посольство от равных. На столе стояли толстошлемники в трёх видах, мясо камнежора в густом соусе, солёные личинки, лепёшки из некоторым образом муки, «сыр», про который не следует говорить ничего, потому что на вкус он вовсе не так уж ужасен, острые маринованные штуки, которые я не стал опознавать, и пиво.

Хорошее пиво. Очень хорошее. Такое пиво, после которого мир больше не хочется чинить.

Хальд остановился у нашего стола и оглядел блюда. Грим поднял взгляд.

— Не спрашивая, можно догадаться, — сказал Хальд, — что у нас вам всё по вкусу. Держите стол дольше, чем стояли за Хедди. Возможно, ему стоило вас лучше кормить?

Мы перестали жевать.

Торв медленно начал вставать. Очень медленно.

Так поднимается каменный молот перед тем, как обрушиться огромным весом и раздробить руду.

Грим тоже поднял глаза. У него лицо вообще не любило меняться, но сейчас стало ещё неподвижнее. Браск чуть наклонил голову, будто прислушался к подозрительному шороху. Стур положил кусок мяса обратно на каменную тарелку. Орм кусок мяса не положил. Просто жевать не перестал.

— Почтенный Хальд, — сказал я быстро. — Если вы следите, чтобы всего было достаточно, то садитесь с нами. Так вам будет проще убедиться.

Он посмотрел на меня. Я встал и широким жестом указал на лавку. Он согласился не сразу. Сначала опустил взгляд на кружку у моего пояса. Потом на бороду. Потом уже на лицо.

— Скьель из Медного Горна, — сказал он.

— Теперь хирд Грима, — уточнил я.

Раз уж нас так назвали. Звучит солидно, хотя, конечно, хирд — это ополчение цитадели. И каким боком мы вшестером хирд — загадка.

Хальд едва заметно улыбнулся.

— Вот как.

Он повернулся к столу, и я показал руками за его спиной: молчать, слушать. Простые боевые знаки, столь привычные во тьме, подействовали на остальных как грубый окрик Грима.

Хальд сел. И тут стало ясно, что он уже давно пьёт.