Тут он обернулся к Браску.

— Кстати, я слышал, вы интересуетесь механизмами. Были на привратной башне? Одной из тех, что самые высокие? Там отличный вид. А какие там метательные машины!

И он переключился на меня.

— О, я оценил ваше мужество, когда вы выступили вперёд и сказали правду на Совете. Вы ведь, уважаемый мастер Скьель, не так ли? Надеюсь, однажды смогу оценить и вашу работу...

Пока я размышлял над тем, что он сказал, и запоздало хотел возразить, что я не мастер, этот безбородый пида... эльф сорвался с места и ускакал в боковой проход.

Не попрощавшись.

Мы застыли, ошарашенные всем этим... этим...

— Эльф, — выдавил Торв.

И мы расхохотались, поражаясь абсурдности этого существа.

Встав из-за стола, Браск объявил:

— Я схожу на привратную башню. Скьель?

Он постоянно успевал обнюхать очередной механизм, пока остальные спокойно переваривали еду или даже спали. Один раз ему разрешили, и больше не запрещали. А местные стеснялись спрашивать или считали, что раз ходит, значит можно. Дварфы.

Я однажды составил ему компанию, чтобы удовлетворить своё любопытство, и не пожалел. Фейтхолл прекрасен. Но идти никуда не хотелось.

— Башня высокая, — сказал я.

Браск посмотрел на меня с раздражением.

— Так вот как это называется. А я, когда увидел её у входа, думал: что же это такое, длинное и на сто шагов вверх...

— Нас на лифт не пустят, — напомнил я.

Увы, всё же некоторые ограничения на передвижение были.

Ступеньки... Страшное слово.

— Пойдёмте в священную половину Великого Чертога? — предложил Торв. — Там тоже есть механизмы.

Помимо всех других шедевров.

— К тому же пиво рядом, можно потом ещё немного выпить, когда устанем.

Это был хороший довод.

Так мы и поступили.

Как я и ожидал, за серебряными и золотыми статуями предков, на сакральной половине Великого Чертога, было не так чтобы много всего. Скорее это напоминало вокзал: огромное помещение со статуями семи богов, разумеется, с Элгурдом в центре и крохотным, незаметным восьмым Трусом в углу. И расходящимися во все стороны галереями. Как вокзал или аэропорт.

Пока мы в немом восхищении застыли перед статуями богов, потрясённые отделкой зала и искусной работой скульпторов, нас окликнули.

Обернувшись, я увидел очень красивую дварфийку.

У них нет бород и бакенбард. Зато есть сводящая с ума линия бедра. И вообще, половой диморфизм, похоже, у дварфов выражен сильнее, чем у орясин. Наши девочки обворожительные.

Она оставила тележку для пива у входа и приблизилась к нам.

Видимо, одна из тех, кто сегодня дежурил по столам. В Фейтхолле это часто были молодые девушки. Впрочем, как и в других цитаделях. Как иначе им знакомиться с парнями, если обычно они сидят в родовых галереях, под присмотром тётушек, бабушек, старших сестёр и всего остального вооружённого до зубов общественного мнения?

— Меня зовут Сигрун Дорндоттир, — смущённо представилась она.

Торв шагнул вперёд и шумно сглотнул.

— Меня Торв.

И густо покраснел.

Даже я это заметил. А я, между прочим, дварф. Для нас заметить перемену цвета лица под бородой примерно то же самое, что человеку разглядеть деградацию кирпичной стены под штукатуркой.

— Мне нужен Грим, — сказала Сигрун и заглянула Торву за плечо.

— Зачем?! — поразился Торв.

Сигрун моргнула.

— Я хочу попросить вас о... — она запнулась, подбирая слово. — О том, чтобы сделать правильно.

Грим потянулся к поясу, и взял в руку кружку, одновременно снимая защелку с крышки. В общении с женщинами были определенные вольности. А может он просто привык что постоянно пьет пиво когда их видит.

— Правильно для кого? — спросил Грим. Тоже грубовато. Даже грубо. Но мы часто грубим девушкам, особенно красивым. Это помогает преодолеть смущение.

Сигрун замолчала.

А ведь хороший вопрос.

— Для Фейтхолла, — наконец сказала она.

— Это плохой ответ, — сказал Грим.

Сигрун кивнула.

— Знаю. Но и вам это может помочь в жизни.

Вот тут я удивился. Обычно все говорят "для Фейтхолла" или "для Медного Горна" - заканчивают на этом. Как последний удар киркой, который раскалывает кусок руды на подходящие по размеру камни. Все, забирайте. Это точка в обсуждении. А эта знала, что ответ плохой. И тут же предложила сделку. Скьель,будучи внутри общества не видел того, насколько женщины дварфов живут в иной реальности, чем мужччины. Дфарфийкам нужны были сделки, чтобы выжить, они владели ограниченными ресурсами. Дварфам нужна была каменная стойкость и отчаянная несгибаемость, бескомпромиссность к себе и другим, чтобы вырвать у скал новые.

— Тогда говори дальше, — сказал Грим.

Сигрун посмотрела на нас. Похлопала глазами. Потом на меня. Я растаял. Но не достаточно сильно, чтобы не понять — это женский способ доказать правоту. Вот это миленькое личико. Сильный ход, я готов согласиться почти со всем, что она предложит.

— Когда вас снова позовут на Совет, — сказала она, — вас будут спрашивать не только о Хрейде. Вам достаточно просто вспомнить, что было темно, что все произошло слишком быстро...

Грим молчал. Орм тяжело вздохнул.

— Вот теперь началось.

— Что именно? — спросила Сигрун.

— То, ради чего такие красивые девушки подходят простым дварфам, — сказал Орм. — А потом говорят что было темно, и что все произошло слишком быстро.

Сигрун покраснела, но не ушла. И это было важно. Дварфийки не редко бывали не хуже дварфов в ремесле, куда реже им приходилось сражаться, но несомненно, в мужестве они не превосходили человеческих женщин. Ей можно было простить многое, если она стояла на месте, когда ей хотелось сбежать. Или я просто все еще в плену её наивного взгляда больших круглых глазок?

— Я не прошу вас лгать, — наконец сказала она.

— Это было бы хорошее начало, — пробурчал Грим. — Скажи ты это в начале.

— Я прошу вас сказать правду так, чтобы она... Чтобы она не стала стеной щитов на чью-то сторону.

Грим повесил кружку на пояс. И сказал, не поднимая взгляда.

— Правда не выбирает сторону. Дварфы выбирают.

— Можно выбрать, как её сказать, — ответила Сигрун.

— Ну раз вы так не любите Хрейда, — начала Сигрун...

— Не любите Хрейда, — тихо повторил Торв.

Блаженно-глуповатое выражение с его лица будто содрали, как наружный слой грибнины.

Но Сигрун не слушала. Она шагнула вперёд, схватила Грима за руку и заторопилась:

— Расскажите про Уля. Он ведь бросился на Хрейда. Напугал его. Даже ударил перед всеми. Ведь так?

Грим остановился, и Сигрун продолжила, не давая ему обдумать её слова:

— Ведь могло быть так, что Хрейд испугался? Да, он глупый и жадный дварф, ещё и трусливый. Но ведь и Уль...

Грим грубо вырвал руку и пошёл прочь.

— Скажи ты! — Сигрун распахнула глаза и кинулась к Стуру, положив ладони ему на грудь.

Тот осторожно отстранил её, развернулся и ушёл. Поймать Браска она не успела.

Не переставая говорить, она переключилась на меня.

И я застыл.

Смотрит умоляющим взглядом.

Я так давно не видел рядом дварфийку. Честно говоря, я не особо слышал, что она там говорит. Засмотрелся на её лицо. Она не отводила глаз.

Тут меня развернули и подтолкнули.

Торв.

Я зашагал прямо.

Нам было где от неё спрятаться. Перед статуями богов, на полу, перед стоящим у их ног треножником, была выделена узорами зона. Там считалось неприлично разговаривать. Надо было подойти и помолчать.

Дварфы не молились в нашем понимании этого слова. Они точно знали, что их боги уже помогли чем могли, дальше сами. В их песне прощания, в которой обращались к богу войны, так и пелось: «Кхар-Гхрим, смотри, как мы стоим».

Так что постоять перед богами было своеобразной формой медитации. И личного экзамена. Есть что тебе показать или как?