Мы, по сути, практически всегда работали, и все плоды нашего труда были в какой-то степени общими. Разве что кроме личных вещей. Для обычного дварфа его богатство было видимым. И встроенным в цитадель: общий зал, общие склады, общие стада, общая защита. Мастерство и вклад в это, общее богатство, было социальным капиталом. Который воплощался и в реальный: Одежда, оружие, личные вещи, отделка личных палат и даже галереи рода. Дварфы, к счастью, не были настолько подлыми чтобы придумать "почетную грамоту", но регулярные подарки за достижения в общественно полезном труде были нормой. Это называлось не так, и происходило весело и не официально, но не было сбора в Великом Чертоге, чтобы дварфу не подарили новую богатую украшенную кружку за то, что он успешно закончил пробивать новый ход, или красивую ткань окрашенную редким покупным красителем на платье дварфийкам, которые собрали лучший урожай толстошлемников. Однако это было помимо того, что каждый мог пойти и вязть столько ткани, сколько ему надо. Или прийти и попросить изготовить ему кружку, если его пострадала. И хотя в тот момент, когда он получал со склада кирку или шлем, этот шлем становился его, и никто не мог его брать без разрешения, все это оставалось внутри крепости и было её частью, как и сам дварф в этой одежде, кирке, и шлеме.
У людей бы так не получилось. Если чем-то пользуются все, то это обязательно испортят.
Тут все было иначе. Есть пастбище. Каждый гонит туда своих камнежоров. Один думает: добавлю ещё двух, мне польза, а вред разделится на всех. Второй думает то же самое. Третий тоже не дурак. В итоге пастбища не хватает, камнежорам не хватает камня, камнежоры дохнут, все стоят вокруг и говорят: кто же мог подумать.
Дварфы так не сделают. Не потому, даже, что мы лучше. Нет. Если оставить дварфа без присмотра рядом с хорошей жилой, он тоже может начать думать киркой, а не головой. И будет копать не боясь прорубить выход во тьму, или рисковать обвалом, не ставя крепи. Просто у нас под землёй слишком быстро выясняется, что “общее” не значит “ничьё”.
Общий водовод - не ничей. Он общий, потому что если его испортить, жаждать будут все.
Общая вентиляция - не ничья. Она общая, потому что если закрыть не тот ход, задохнутся даже те, кто не участвовал в споре.
Общее пастбище камнежоров - не ничьё. Оно общее, потому что один пастух не всегда может держать его, а если что случится, потеряют его сразу все.
И потому нормальный хейм делает не так: “берите сколько хотите, потом разберёмся”. Нормальный хейм сначала вырубает границы в камне. Вот это пастбище восточных родов. Это только для Великого Чертога. Вот тут разводят молодняк. Вот сюда пока нельзя, потому что мох должен восстановиться. Вот столько воды берёт мастерская. Незнаешь что можно, впервые в этой части цитадели? Вот метки. Тебе нужно больше того, что есть на складе? Вон сидит старый ворчун с длинной седой бородой. Если он решит, что тебе действительно нужно больше, он даст тебе табличку со спискам и ты отправишься по мастерским, чтобы они вписали нужное в свои планы.
Самое важное даже не в правилах. Правила можно выбить хоть на золотой таблице, и всё равно найдётся умник, который скажет, что руна “десять” в древнем начертании похожа на “двенадцать”.
Важнее, чтобы все знали: правила для всех.
Мы их меняем, когда меняется вода. Мы их ужесточаем, если мох болеет. Мы спорим, ругаемся, краснеем, стучим кружками по столу, но в конце концов признаём: лучше плохое общее правило, чем хорошая личная жадность.
И ещё нужен тот, кто смотрит.
Не властитель. Не хозяин. Смотрящий. Не всегда даже всеми уважаемый старейшина. Иногда сойдет и девка с табличкой у грибных рядов. Пастух, который знает всех камнежоров по панцирю и сразу видит лишнего. Потому что если никто не смотрит, правило превращается в бессмысленное украшение. Барельеф в тоннеле, по которому никто не ходит.
Наказывать тоже надо правильно. Не сразу отрубать руку за лишний глоток воды. Обычно работает стыд. Потом долг, часто чтобы помочь дварфу избавиться от стыда за промашку. Иногда работа сверх меры. Для тупых запрет. Для умных путь во тьму за стены. Пусть найдет цитадель поменьше, где все на виду.
Каждый знает: если ты вырвешь из общей кладки камень себе под задницу, сидеть тебе, может, станет удобнее. Только потом свод упадёт на всех.
И на тебя тоже.
Вот только я со стороны видел то, что мои товарищи по оружию не могли увидеть находясь внутри ситуации. Этот старый и надежный мир перестал работать. Во тьму выставляют неудобных. Богатые дома могут иметь «невидимое мясо» за пределами общего учёта. Не просто пару садиков в родовой галерее, а полноценную теневую экономику из камнежоров. Не думаю, что это всё. Скорее, это лишь два первых столба ставших вдруг видимыми в свете фонаря, за которыми стоит целая роща грибнины.
Разговоры о камнежорах совершенно не занимали Браска. Он возился с бронзой. А потом встал, погремел кирасой, привлекая к себе внимание и заявил:
— Они все похожие, — сказал он и обвёл рукой груду бронзовых вещей, которые мы сняли с тел.
Их, кстати, нам уже натаскали с десятка полтора мертвецов.
— Как старые столы в Великом Чертоге, — хмыкнул Стур.
Да, он угадал точно.
Нет, на самом деле каждый стол был различен, даже если их делал один мастер. Но стилистика… Стилистика была общей. Где-то мастер увлекался украшением. Или наоборот, конкретный камень столешницы не давался и она получалась не такой ровной. Могли отличаться детали, отделка, материал. Но всё это вместе должно было вписываться в общий план, общую задумку.
И, пожалуй, общая отделка Великих Чертогов была самым близким, что в этом мире знали к серийному производству.
— Полагаю, — осторожно сказал я, — у них есть цитадели, которые занимаются только тем, что изготавливают броню.
— Почему? — Браск первый понял, насколько это грандиозно. — Зачем?
— Чтобы держать вместе лучших мастеров, сделать большие мастерские в которых легче следить за тем, насколько хорошо выходит, — ответил я.
— И после сегодняшнего дня, — хмыкнул Торв, — Им придется все переделать.
Мы расхохотались и выпили пива. Настроение становилось все лучше, и мы уже привыкли, что рядом к Торву постоянно подходят незнакомые дварфы чтобы его пощупать. Они бы зажигали от него свой свет, но его фонарь тоже был разбит. Вот только все эти похлопывания по плечам и груди не прошли незамеченными и для Дорна Меднорука. Видимо кто-то ему рассказал.
Мы вдруг увидели, что к нам направляется Меднорук, а вокруг него целая стая его людей. Меднорук был в ярости. Ещё до того, как он толком подошёл к нам, он начал орать так, будто мы с ним стояли посреди безопасности цитадели, а не сидели рядом с кучей мёртвых свартскардцев за стенами. Так было не принято вообще, не говоря уже о том, что это было очень грубо. Насколько я помню, обычно даже люди вроде не позволяли себе такого поведения.
— Что вы тут делаете? Почему лежите? Почему отдыхаете? Что это за…
Меднорук орал, но споткнулся на полуслове, увидев целую груду доспехов.
Он подошёл ближе, потеряв мысль.
— Мы все ранены, — рявкнул Грим.
Он не привык к такому обращению.
Торв оглянулся и вдруг понял, что оказался впереди всех, кто ещё мог стоять.
А мы смотрим на него.
Мы — это, конечно, в основном Грим и Браск, но даже я начал подниматься.
— Мы все ранены, потому что мы бились! — тоже вдруг заорал Грим.
Возможно, из него наконец-то выплеснулась то ли сдерживаемая ярость, то ли напряжение битвы. Но он буквально провалился в злость. Кричал, брызжа слюной:
— Дрались! Бились! Бились с ними до тех пор, пока могли! И поэтому каждый из нас ранен. Потому что мы не ушли, пока нас не ранили! Нас вынесли из боя! А ты, Дорн Меднорук… почему ты не ранен?
Дорн смутился.
Очень по-дварфийски смутился.
Разом его богатая одежда и доспехи стали какими-то нелепыми. Он потупил глаза, развернулся и молча удалился быстрым шагом. Я хмыкнул ему вслед и посмотрел на Грима одобрительно.
