Когда один из таких приблизился к машине Яши, он почему-то не испугал бабушку, она куда-то в свои мысли провалилась. Но бабушка его и не интересовала. А вот Яша, кажется, ему понравился: он обошёл машину, тяжело ступая по снегу, и приблизился к водительской двери, глядя прямо сквозь стекло пустыми глазами.
— Да пошло оно всё! — прорычал Яша, сдал назад и вновь покинул цепочку безнадёжности, даже не взглянув на существо, которое провожало его взглядом. — Ничего хорошего, только смерть нас тут ждёт, если будем стоять.
Оставался всего лишь последний выезд из города, самый дальний, за промышленной зоной. Но путь туда стал куда сложнее. Во-первых, атмосфера в городе сильно изменилась: многие люди, игнорируя приказы и предупреждения, решили покинуть город, и машин, спешащих к выездам, стало куда больше. Они неслись, обгоняя друг друга, сигналили, подрезали, создавая невообразимый хаос. Во-вторых, из-за того что люди решили переждать неведомую им ранее беду вне города, количество аварий увеличилось в разы. ДТП тут было чуть ли не на каждой дороге: покорёженные машины, лежащие на боку, влетевшие в столбы, сцепившиеся бамперами. В-третьих, некоторые люди почему-то оставляли и глушили машины прямо посреди проезжей части, чем затрудняли движение другим, и Яше приходилось лавировать между этими брошенными остовами, объезжая их по тротуарам и газонам.
Вместе с этим, число каннибалов увеличилось, они бродили по улицам, по дорогам, выходили из подворотен и нападали на людей, которые замешкались или выходили из машин. Причём каннибалы были уже не только русские, но и азиатской внешности. Яша к своему ужасу прекрасно понимал, что это всё значит.
К тому же снег… Снег шёл и не переставал, он застилал всё собой, ухудшая видимость до нескольких метров, и Яша вёл машину почти наугад, ориентируясь по памяти и по редким огням фар встречных машин. Дворники едва справлялись со своей работой.
Но самое страшное было не это. Самое страшное было внутри машины. Соня спала уже второй час, но спала беспокойно, стонала во сне, вздрагивала, что-то бормотала. Бабушка сначала жаловалась на першение в горле и головную боль, а потом и сама отрубилась, откинувшись на сиденье и тяжело дыша.
Яша понимал, что происходит. Он уже видел на работе такое. Видел, как это начиналось у кого проявлялись первые симптомы. Он хотел бы всё отрицать, даже не так… Он пытался это сделать, но слёзы вероломно прокатились по лицу горячими дорожками и сошлись в одну на конце острого подбородка, упав на куртку. Плохо. Больно. Невероятно больно, так хоть волком вой… вой от боли, от бессилия, от понимания, что ничего нельзя изменить.
Когда он наконец-то добрался до последнего выезда из города, то увидел пепелище. Расстрелянные машины, изрешечённые пулями, люди или уже нелюди, застреленные возле них, лежали в снегу, который окрашивался алым. Дальше, в начале цепочки, были установлены бетонные блоки и железная проволока, за которыми виднелись военные с автоматами. Выезда нет.
Он сдал назад, развернулся и поехал обратно, сам не зная куда. Проехал в карман дороги, где обычно останавливались фуры, и где сейчас никого не было, кроме них. Заглушил двигатель. Спрятал лицо в ладонях и разрыдался, плечи его тряслись, он давился слезами, пытаясь дышать, но ничего не получалось.
Он почувствовал движение за спиной, услышал шорох и скрип сиденья. Яша отстегнул ремень, открыл дверь и выскочил наружу. Он присел на корточки прямо в снег, схватился за волосы обеими руками и надрывно закричал. Кричал до хрипоты, до рези в горле, пока не сорвал голос. Ему не хватало смелости подняться и посмотреть, что за существо проснулось вместо его младшей сестры. Вместо той, кого он пеленал, кого учил ходить, кому читал сказки на ночь. Больно… Как же это больно.
Яша просидел так около пятнадцати минут, пока внутри не образовалась пустота, такая глубокая и бездонная, что казалось, из него вынули всё, что было живым, и оставили только оболочку, которая дышит, но не чувствует. Но, естественно, это было временное ощущение, обманка, иллюзия. Затем он достал из-под куртки, из кобуры, служебный пистолет, который прихватил первым делом, когда решился дезертировать с поста.
Первое, что он увидел, подняв голову, - это бездушное лицо женщины, которая любила его больше всех на свете, которая приютила его и Соньку после того, как алкаши-родители бросили их, которая искренне по-матерински заботилась и никогда не жаловалась на жизнь, даже когда им нечего было есть и нечем было платить за коммуналку. Теперь это лицо смотрело на него пустыми, ничего не выражающими глазами. Была только оболочка, которую он когда-то называл бабушкой, а сейчас не мог назвать никак.
Эта женщина теперь даже отдалённо не походила на его бабушку. По крайней мере он больше не видел хотя бы внешнего сходства. Она смотрела сквозь него, мимо него, куда-то в пустоту, и лицо её было серым, застывшим, с чёрными прожилками вен, проступившими сквозь кожу. Бабушка едва протянула скрюченные пальцы в его сторону, царапнув по стеклу, и начала шамкать ртом, издавая нечленораздельные звуки. Она не узнавала его. Она вообще ничего не узнавала. И за её спиной, на заднем сиденье, копошилось что-то маленькое.
— Ммм! — Яша не выдержал и зажал себе рот ладонью, чтобы не закричать, но мычал от боли так, что звук прорывался сквозь пальцы, и вновь хотелось проораться, завыть и свернуться в клубок.
А когда к окну прильнуло искажённое личико Сонечки, когда он увидел её пустые глаза, в которых не осталось ни капли той зелени, что он так любил, и рот, открывающийся в беззвучном оскале, он вовсе потерял почву под ногами и рухнул на колени прямо в снег, даже не почувствовав холода. Он ревел. Ревел как мальчишка. Это уже даже была не боль, а настоящая агония, раздирающая душу на куски, выворачивающая нутро наизнанку. Он крутил ужасные воспоминания этого дня как страшную хронику, как киноплёнку, зажёванную в проекторе. После того как начал падать снег, некоторые коллеги почувствовали себя плохо. Многие падали в обмороки или просто засыпали прямо на рабочих местах, за столами, в коридорах, на постах. Скорых приехало много, десяток машин с воющими сиренами заполнили двор, и никто никак не мог понять, что вообще происходит. Сверху пришла информация о «стаде», идущем из Азии. Никто, кроме верхов, не понял сначала, что за стадо такое, но потом всех еще дееспособных и адекватных экстренно собрали в переговорке, закрыли двери и включили экран.
Когда Яша узнал, что мост, единственную связующую нить их города и Хэйхэ, будут взрывать, он опешил. А потом, когда показали странные и страшные записи из Китая, когда он увидел, как люди пожирают друг друга на улицах, как падают с балконов, как бегут, охваченные огнём, все поняли, что происходит.
К сожалению, всё закрутилось слишком быстро. Люди обращались один за другим, многие были в ужасе и панике, даже военные были в шоке, многие дезертировали, бросая посты. А мост так никто и не подорвал. Просто не успели. Яша чуть не поседел от пережитого на работе за эти несколько часов. Ему пришлось убить пару коллег, коллег, с которыми он ещё утром пил кофе, ел курабье и обсуждал, что за хрень творится в Китае и Корее. Они обратились прямо во время смены, набросились на других, и выбора просто не осталось. Он понимал, что если мост так и не подорвут, если стадо хлынет через реку, то его семью попросту сожрут в первые же часы. Поэтому их срочно надо увозить, любой ценой, несмотря на приказы и запреты. Но откуда же ему было знать, что правительство решит пожертвовать пограничными городами, чтобы спасти основную часть населения страны? Что их просто законсервируют здесь, за запертыми выездами, как живой щит, как заслон, который временно сдержит безумие, пока остальные будут спасаться.
Он поднялся на ноги, пошатываясь, чувствуя, как дрожат колени от испытываемых переживаний. Посмотрел на лица своих самых близких и любимых женщин, прильнувших к стёклам, царапающих их пальцами, и взмолился:
— Простите меня… Умоляю… Простите меня… Мне не хватит духу… Не могу я…
