Это смотрелось жутко и страшно. Но ещё куда более жутко смотрелась стена из падающего снега. Он ещё не перешагнул Амур, а всё так же хоронил под собой Китай, заваливал улицы, дома, машины, превращая город в белое безмолвие, в котором копошились чёрные фигурки безумцев. Но это лишь вопрос времени… Вопрос времени, когда снег принесёт с собой смерть уже на русскую землю.

— Что же делать… — Яша опёрся на подоконник, чувствуя, как холод от пластика проникает в ладони, и думал, как ему быть.

Нужно было уезжать, и собственное тело упрямо подталкивало его к этому решению: напряжённые мышцы тянули вперёд, дыхание сбивалось, словно организм уже начал бегство, ещё до того как разум окончательно согласился. Но стоило Яше представить последствия, как этот порыв упирался в глухую стену страха. Ведь если он не явится на службу, ему легко пришьют статью, и это уже не абстрактная угроза, а вполне реальная перспектива с военным трибуналом.

За последние двое суток мобилизовали всех, у кого находился хотя бы малейший полезный навык или опыт. Формально военное положение и режим чрезвычайной ситуации так и не объявили, но фактически город уже жил по их правилам: действовал режим повышенной готовности, введённый на основании закона о защите населения при угрозе вооружённого конфликта, который позволял привлекать граждан к службе без их согласия. Границу с Китаем перекрыли наглухо, транспорт разворачивали, китайцев на родину не выпускали.

Всех, кто попал под мобилизацию, обязали находиться в полной готовности. Людей вытаскивали из отпусков, снимали с больничных, некоторых буквально забирали из дома без разговоров, под подпись и с жёстким сроком явки. Пропустить дежурство или просто не выйти на работу означало одно: дезертирство, с соответствующими последствиями.

Страх не отпускал парня, он сидел где-то глубоко, холодный и вязкий, и разрастался с каждой мыслью. Яша боялся не столько за себя, сколько за тех, кто мог статься без его защиты. Перед глазами встала беспокойная, но простая и добрая бабушка с её медлительной походкой, которая не сможет в случае чего позаботиться ни о себе, ни о Соньке. А сама Сонька, слишком маленькая, чтобы понять, что происходит, но достаточно взрослая, чтобы испугаться по-настоящему.

Нет, их нужно было увезти! Эта мысль вгрызалась в голову настойчивой пульсацией, отдавая тяжёлой болью в висках и не позволяя сосредоточиться ни на чём другом. Она возвращалась снова и снова, накатывала волнами, словно затяжной приступ мигрени, от которого невозможно ни спрятаться, ни отмахнуться. Нужно вытащить их отсюда, спрятать, увезти хоть куда-нибудь. Любое место подойдёт, лишь бы подальше от надвигающегося кошмара, который уже ощущался в воздухе, как перед грозой.

Конечно, Яша, будучи обычным инспектором таможенной службы, не имел ни малейшего представления о том, что на самом деле происходит по ту сторону границы. После её закрытия их пункт пропуска фактически был заблокирован. А их самих вместе с пограничниками и некоторыми военными выставили на временный контрольный пост, развернув его в паре километров от границы. Дальше никого не пускали.

Его работа стала простой и от этого только утомительной: останавливать машины, проверять документы, коротко объяснять ситуацию закрытия моста и границы, и разворачивать обратно. Иногда приходилось повторять одно и то же десятки раз подряд, глядя в уставшие, раздражённые или откровенно напуганные лица. Китайцев, которые пытались прорваться к пункту, приходилось разворачивать особенно жёстко без лишних разговоров, под контролем военных, потому что приказ был однозначный: никого не пропускать.

До него доходили лишь обрывки, тревожные слухи, чужие пересказы, догадки, обросшие страхом и болезненным воображением. Люди говорили разное: одни клялись, что там дерутся прямо на улицах, другие уверяли, будто толпы набрасываются друг на друга без всякой причины, а кто-то, пересказывал совсем уже дикое, про каннибалов и про вспышку неизвестной заразы, от которой люди теряют рассудок.

И всё же кое-что он видел своими глазами, и вот от этого его и потряхивало. Несколько человек на набережной Хэйхэ внезапно набросились на женщину, сбили её с ног и навалились сверху, вцепляясь в одежду, в руки, в плечи, дёргая и прижимая к земле. С расстояния да сквозь снег невозможно было разобрать, что именно там происходит, да и сознание упрямо отказывалось складывать увиденное в единую, пугающую картину. Любые разумные объяснения рассыпались, так и не успев оформиться в чёткую мысль. Информации в лоб не было. Даже военные, судя по обрывочным разговорам, не владели полной картиной и получали приказы без объяснений, действуя вслепую. Настоящие сведения, если они вообще существовали, оставались где-то наверху, у тех, кто принимал решения и не считал нужным делиться ими с остальными. Что уж говорить о нём...

— А ты цё не спишь? — раздался тоненький голосок, и Яша обернулся.

Малышка, потирая кулачками сонные глазки, вошла в кухню. На ней была длинная ночная рубашка с единорогами, волосы растрепались, и в целом она была похожа на маленькое привидение.

— Я взрослый, не сплю сколько хочу, — он подошёл к ней, подхватил на руки, чувствуя, какая она лёгкая и тёплая. — А ты чо не спишь, а?

— Да бабушка бу-бу-бу… бу-бу-бу… — Соня сморщила носик, передразнивая бабушкино бормотание. — Разбудила меня своим ворчанием… Я уже почти спала, а она опять: «Ой, батюшки, ой, матушки»…

Девочка вдруг замерла, глядя в окно поверх Яшиного плеча. Её зелёные глазёнки округлились, стали огромными, как два блюдца.

— Ой! — выдохнула она. — Это что? Пожар?!

— Да, Сонь… — Яша вздохнул, не зная, что ещё сказать. — Пожар.

— А поцему же его не тушат?

— Тушат, тушат… — Яша поцеловал её в макушку, чувствуя запах детского шампуня. — Иди досыпай, уже поздно.

— Не могу… — Соня надула губки. — Мне нужны ушки… Вон! Слышишь? — Она указала пальчиком в сторону бабушкиной комнаты, откуда действительно доносился мощный, раскатистый храп. — Она теперь храпит как динозавр!

— Да уж, бабуля у нас всех своим храпом разбудит, — Яша улыбнулся, несмотря на тяжесть на душе.

Он поставил Соню на пол и потянулся к полке, на которой в хаотичном порядке стояла всякая всячина: шкатулки, жестяные баночки, сломанные часы, коробочки. На самой верхней полке, куда Соня не могла дотянуться, лежал футляр с берушами: Яша купил их ещё в прошлом году, когда соседи затеяли ремонт и долбили стену перфоратором сутками напролёт.

— Держи, — он протянул футляр сестре. — Выбирай, какие нравятся.

Соня деловито открыла коробочку, перебрала мягкие конусы всех цветов и без тени сомнения объявила:

— Розовые, само собой!

Она сразу же схватила два мягких конуса и вставила в ушки.

— А теперь дуй спать, — Яша кивнул в сторону её комнаты.

— Извини! Я тебя не слышу! — Соня скорчила рожицу, показала брату язык и, хохоча, побежала по коридору, топая пяточками.

***

— Бабушка, я бутерВрот хоцю! — Соня капризничала, с отвращением ковыряясь ложкой в манной каше, которая остывала и покрылась противной плёнкой.

— Кашу съешь, тогда и бутерброд получишь, — бабушка по привычке вновь стояла у окна и смотрела на ту сторону через реку, не в силах оторваться от жуткого зрелища. Вчерашние пожары больше не пылали. Но Хэйхэ из красивого города превратился в город пепла и запустения. — Снег-то какой пошёл, какими крупными хлопьями, ты видела? Сонь?

— Угу… — девочка без особого интереса глянула в окно. — Гулять хоцю! Буду снеговиков лепить!

— Пока всё не доешь, из-за стола не выйдешь! — бабушка обернулась, погрозив пальцем, но взгляд её тут же вернулся к окну.

— Да блин! — Соня надула губы, отодвигая тарелку.

— Не блин, а оладья! — машинально поправила бабушка, но вдруг её голос дрогнул, сменившись удивлённым возгласом: — Ой!

Она увидела, как к дому подъехала знакомая машина, и сердце её тревожно ёкнуло.

— Яшка приехал с работы… чего это он так рано?