— Серёж, да ты сам-то в себе? — опешила Тамара Григорьевна. — Я ж ветеринар, а не фельдшер! Скорую вызывай, немедленно!
— Да приедет она сейчас, ага… — начал было Серёга и тут же осекся, вспомнив, что Паша как раз и работает на скорой. Вся его готовая сорваться с губ саркастическая тирада про ответственность медиков в праздники застряла в горле. Странно было бы такое сморозить, учитывая, что он как раз за медиком пришёл.
В этот момент мелодично пропиликал домофон, открылась дверь подъезда, и снизу, с первого этажа, донёсся нарастающий шум и гам вместе с заползающим за шиворот пробирающим сквозняком. Серёга и соседка инстинктивно замолчали, прислушиваясь. Чётко слышались истеричный, всхлипывающий голос Любани и грубые перебранки двух мужчин.
— Ну, пошли, быстро посмотрю, — сдалась Тамара Григорьевна, уже снимая фартук. — Но если что серьёзное, сразу «103», ясно?
Лифт с гулким стуком остановился на этаже выше них, и теперь голоса соседей были слышны отчётливо. Любаня хныкала и причитала, а в такт её голосу судорожно звенела связка ключей.
— Господи, — вздохнула Тамара Григорьевна, выглянув через перила лестничного пролёта. — Валерка, кажется, с утра уже… ну, заложил за воротник. Двое его в квартиру волокут, на ногах не стоит. Мда, ну а чего тянуть? Хряпнул с утреца и жизнь веселее.
Серёга лишь пожал плечами. Ему сейчас было не до этой парочки. Они зашли в квартиру Серёги. Кухня была пуста. Бутерброды исчезли, а чай в кружке остался нетронутым. Взгляд Серёги скользнул по столешнице, где по-прежнему лежала жуткая инсталляция — пожёванная куриная тушка с торчащей из неё вставной челюстью.
— Дед? Ты где? — Серёга шагнул в свою комнату, потому что она была ближайшей. Та была пуста.
Тут же из глубины квартиры, из комнаты деда, донёсся протяжный, не то стонущий, не то кряхтящий звук. Тамара Григорьевна, не раздумывая, направилась на него. Старик лежал на своей кровати, укрытый одеялом, и мелко, часто дрожал.
— Вась, это я, Тома… — женщина осторожно приблизилась к кровати и тронула его за плечо. — Тебе плохо?
— Х-х-холооодно… — простучал зубами дед, не открывая глаз.
Тома привычным жестом положила тыльную сторону ладони ему на лоб, затем на щёки.
— Серёнь, а у него температура, похоже… Градусник есть?
Серёга метнулся к старой лакированной стенке, открыл бар (который служил скорее складом для документов, платёжек, запасных лампочек и аптечки), и достал оттуда прозрачный пластиковый бокс, доверху набитый блистерами и пузырьками. Покопавшись, он извлёк термометр в виде небольшого белого пистолета, который в прошлом году им подогнал Пашка.
— Ах, этот китайский… — поморщилась тёть Тома, принимая прибор. — Всегда на градус ниже показывает, я уж знаю.
Она навела «дуло» градусника на висок деда Васи. Через несколько секунд прибор тонко запищал.
— 36,8… — прочла она. — Значит, на деле все 37,8, а то и выше.
— Он вечно на балконе курит в одних тапках и трусах, — раздражённо пояснил Серёга, будто оправдываясь. — Простыл что ли.
— Вот раздолбай! — пожурила она старика уже строже. — Василий, ну-ка, посмотри на меня. Давай, поверни голову.
— Уй-й-дите… о-о-оставьте меня… — простонал дед, отворачиваясь к стене и кутаясь в одеяло ещё сильнее.
— Вась, я кому сказала? — голос Тамары Григорьевны приобрёл профессиональную, командирскую твёрдость, которую она годами оттачивала на непослушных ротвейлерах и нервных спаниелях. — Сейчас скорую вызову, и тебя в больницу упекут! Давай, выполняй, когда с тобой по-хорошему разговаривают.
Она аккуратно и настойчиво взяла его за подбородок и повернула лицо к свету. Он зашипел, на свет ему было неприятно смотреть, поэтому он попытался спрятаться под одеяло, но она во время это пресекла, и внимательно посмотрела ему в глаза. Зрачки были одинаковыми, но размером меньше спичечной головки, сильно сузились, белки покрылись красной паутинкой воспаленных капилляров, а сам взгляд… взгляд был странным. Не затуманенным от температуры, а каким-то незрячим, устремлённым куда-то сквозь неё, в пространство за её спиной.
— Улыбнись, Вась. Ну, покажи зубки, — скомандовала она, всё ещё пытаясь проверить симметрию лица — первый признак инсульта.
Дед Василий медленно обнажил дёсны, те едва кровоточили и слегка распухли. Улыбки не получилось. Получилась гримаса, больше похожая на беззубый оскал. Уголки рта не поднялись равномерно, одна сторона лица как будто отставала, делая выражение ещё более неестественным и пугающим.
— Теперь руки подними, ладошками вверх. Держи перед собой, — продолжила Тамара Григорьевна, уже чувствуя холодок тревоги под ложечкой.
Старик с трудом высвободил из-под одеяла трясущиеся руки. Он поднял их, но не ладонями вверх, а согнув пальцы в слабые, нерасторопные крючки. Они дрожали в воздухе, а одна рука медленно, неуклонно начала опускаться и заваливаться внутрь, словно ей не хватало силы противостоять невидимой тяжести.
Ветеринар молча переглянулась с Серёгой. В её глазах читался уже не бытовой испуг, а профессиональная настороженность. Что-то было не так. Это не была просто простуда или даже классический инсульт. Была какая-то иная, незнакомая дисфункция.
— Серёжа, — тихо, но очень чётко сказала она, не отрывая глаз от деда. — Иди вызывай скорую. Сейчас же. И скажи… Скажи, что подозрение на острое неврологическое нарушение.
От того окрылённого, праздничного настроения, что было после звонка друзей, не осталось и следа. Его сменила нарастающая и давящая тревога. Серёжа смотрел на деда и чувствовал, как у него внутри всё сжимается. Старику уже семьдесят пять, чай не молодой и острый перец. Всю жизнь курил, работал на вредном производстве, а после пенсии только и делал, что ворчал на погоду и современные реалии. Они, конечно, постоянно собачились — дед вечно был всем недоволен, а Серёга раздражался на его консерватизм и брюзжание. Но это же его дед. Дед, который вытащил его из детдома в шесть лет, взял под опеку, кормил, поил, ругал за двойки, учил чинить розетки и забивать гвозди, не гнушаясь самой чёрной работой, чтобы внук ни в чём не нуждался. Часто ли мужик возьмёт на попечительство ребёнка? Без сторонней помощи? Дед Вася не был идеалом, но семья для него была превыше всего, точнее то, что осталось от этой семьи. Кроме этого ворчливого, вечно недовольного старика да троих друзей, у Серёги в мире никого и не было. Мысль, что дедушку можно потерять сейчас, в этот самый день, была невыносимой.
Он, почти не глядя, набрал «103». В трубке зазвучали длинные, монотонные гудки. Один… два… три… Серёга прижал телефон к уху, нервно постукивая пальцами по трюмо. По нормативам скорая должна брать трубку не позднее, чем после третьего гудка. Но гудки тянулись и тянулись. Четвёртый. Пятый. «Блин, уже бухают что ли?» — мелькнула в голове абсурдная мысль. На седьмом гудке он уже приготовился, что вызов сбросится автоматически, но вдруг в трубке щёлкнуло, и раздался голос. Не бодрый, как обычно, а встревоженный.
— Служба «103». Диспетчер. Что у вас? — стандартная фраза прозвучала не как вопрос, а как механическая констатация факта. На заднем плане стоял непрерывный гул, а какая-то неестественная, напряжённая тишина, изредка прерываемая отдалёнными, неразборчивыми криками.
— Здравствуйте, скорая нужна, — торопливо начал Серёга. — Тут у меня дедушка… Ему плохо. Температура, трясёт, говорит невнятно, лицо перекашивает… Э-э-э, неврология, в общем. Подозрение на инсульт. И он… он не в себе совсем. Неадекватный.
На той стороне провода на секунду воцарилась пауза. Было слышно, как диспетчер тяжело вздыхает.
— Адрес назовите. Полностью. ФИО пациента, год рождения.
Серёга выдал информацию, едва переводя дух.
— Слушайте… — голос диспетчера понизился ещё больше, в нём появились нотки вымученной беспомощности. — Свободных бригад сейчас нет. Вот только что последняя уехала. Все на вызовах У нас… ситуация. В приоритете угрожающие жизни состояния: ДТП, массивные кровотечения, остановка сердца. Ваш вызов принят, в очередь поставлен. Ожидание… — последовала ещё одна пауза, будто он сверялся с чем-то. — Ожидание от трёх до шести часов, возможно больше. Если состояние резко ухудшится, последует потеря сознания, судороги, нарушение дыхания, то перезванивайте немедленно. Постарайтесь уложить пациента, обеспечьте покой. Больше ничем помочь не могу.
