— А я… а это… а… — прохрипел дед, не отрывая стеклянного взгляда от снежной пелены.

Серый, не раздумывая, взял его за плечи, мягко, но твёрдо развернул от окна и увёл в комнату, уложив на застеленную пёстрым покрывалом кровать, накинул на него плед.

— Щас чайку тебе поставлю, на. Отогреешься, на, — сказал он, пытаясь звучать бодро, и шмыгнул носом, отправляясь обратно на кухню, где его снова ударил в нос стойкий запах катастрофы.

Повернув кругляшок конфорки, он услышал довольное шипение газа и чиркнул длинной зажигалкой. Синее пламя побежало по кольцу и раскрылось ровным голубым подсолнухом. На решётку он водрузил старый, эмалированный чайник с красными гвоздиками. И в этот момент, сквозь шум кипящей воды и вентилятора на вытяжке, до него донесся голос. Женский голос, зовущий кого-то и настойчиво так, раздражённо, почти истерично. Серый подошёл к окну, выходящему во двор. Внизу на парковке металась их соседка Любаня в белом пуховике, теребя за рукав своего мужа, здоровяка Валерку. Серый всегда их недолюбливал: пафосные богатеи на своей чёрной «бэхе», смотревшие на всех свысока. Сейчас Любаня пыталась докричаться до супруга, а тот стоял как вкопанный, тупо уставившись в открытый багажник, доверху забитый продуктовыми пакетами.

— Мажоришки, — с презрением буркнул Серёга себе под нос. И нет, ему даже в голову не пришло, что отрешённость Валерки удивительно похожа на дедову. Он развернулся, чтобы проверить чайник, и вскрикнул от неожиданности:

— Бля!

Прямо перед ним, в дверном проёме, стоял дед Вася. Он молчал, но его губы снова беззвучно шамкали, а всё тело слегка покачивалось в той же странной, беспокойной "пританцовке".

— Ты чё это? Хочешь единственной сиделки лишиться? Дед, я чуть кирпичный завод не навалил от испуга! Не подкрадывайся так! — выпалил Серый, прижимая руку к груди, где сердце колотилось, как сумасшедшее.

— Есть хочется-а-а-а… — протянул дед Вася хриплым, каким-то даже не своим голосом. Выглядел он откровенно жутко: всегда похожий на высушенную курагу, сейчас он казался совершенно бесцветным, будто выбеленным, глаза глубоко провалились в темные впадины орбит, а щёки втянулись так, что обнажились скуловые дуги.

— Ну это… Ничё пока не готово, да и завтракали же недавно… — запнулся Серёга, чувствуя, как по спине пробегают мурашки от внешнего вида родителя. — Давай бутерброды с нарезкой тебе организую? С чайком? А? Слышь?

Дед стоял совершенным "невдуплёнышем", витая где-то в своих непостижимых мыслях; суета внука, его вопросы и испуг будто не доходили до него сквозь толстую стеклянную стену. Единственное, что пробивалось сквозь этот барьер и пылало в нём с нечеловеческой силой — это голод. Звериный, всепоглощающий, сводящий желудок голод. Серёга тем временем начал тревожиться по-настоящему. Да, дед мог быть забывчивым и ворчливым, но такой отрешённости, такого стеклянного взгляда он за ним никогда не замечал. Да и внешний вызывал беспокойство.

— Ля, слушь, может, тебя так погода шендарахнула? — попытался он найти логичное объяснение, сам себя успокаивая. — Точно, снег же первый пошёл, а у тебя эта вечная метеозависимость… Давай садись за стол, щас тебе покрошу колбаски.

Он снова, уже с большей осторожностью, взял деда за плечи. Тот покорно засеменил к столу, но при этом его ноздри судорожно и жадно раздувались, втягивая воздух. Серёге от этого вновь стало не по себе. На кухне всё ещё стояла вонь от сгоревших яиц. «Бля, ну всё, щас мне пропиздон вставит за эти кокушки погорелые…» — мысленно приготовился он к привычной вспышке дедового гнева. Но старик не произнёс ни слова. Он сел за стол послушным, но странно скованным болванчиком и начал ритмично открывать и закрывать рот, словно пережёвывая воздух. Серёга, не спуская с него глаз, выключил закипевший, свистящий чайник. Их небольшой, старенький холодильник был забит продуктами под завязку. Любимая дедова сырокопчёная колбаса лежала в самом дальнем углу, у задней стенки, и чтобы до неё добраться, пришлось вытащить целую гору еды: охлаждённую тушку курицы, прямоугольный бидончик с холодцом, несколько шайбочек и треугольничков сыра. Когда на полке наконец освободилось место и Серый уже протянул руку к заветному батону сырокопчёнки, за его спиной раздалось отчётливое шуршание целлофанового пакета.

— Дед, я сам щас всё сделаю, — бросил он через плечо. — Сиди спокойно.

Он обернулся и от неожиданности выронил палку колбасы. Та с глухим стуком ударила ему по ноге и укатилась под стол, прямо к дедовым тапкам.

— Ты чё делаешь? Ебёна во-о-о-ошь! — вырвался у него хриплый крик, и глаза от ужаса и непонимания стали круглыми, как блюдца. Дед Вася, припав к столу, вцепился своей вставной челюстью в сырую, холодную тушку курицы и с дикой силой пытался оторвать от неё кусок, издавая при этом хлюпающие, чавкающие звуки.

— Фу! Брось! Брось, кому говорю! С ума что ли сошёл совсем?! — Серёга кинулся к нему, ухватился за скользкие ножки птицы и дёрнул на себя. Раздался отвратительный, влажный ЧПОК, и он вырвал курицу из рук деда вместе с… его вставной челюстью, которая теперь торчала из мяса. По лицу старика, искажённому немой, но яростной досадой, было ясно — он был в бешенстве от того, что у него отняли «добычу».

— Ты охренел, на? Кто ж сырое мясо жрёт?! — трясущимися руками держал Серёга куриную тушку с торчащей из неё челюстью, чувствуя, как его самого начинает трясти уже полностью от шока и отвращения.

— Й-йа… — прохрипел дед обиженно, и слюна тонкой нитью повисла у его подбородка. — Голодный…

— Пиздарики на воздушном шарике… — прошептал Серёга, отступая на шаг. — Ты меня пугаешь, старик… Тоже блин нашёл время чудить… Как раз когда с пацанами в кои-то веке решили собраться… А может, ты надо мной прикалываешься? А? Дед? — в его голосе звучала уже не злость, а почти мольба, желание услышать привычную ругань в ответ. Но вместо слов он услышал громкое, урчащее бормотание, доносящееся из глубины дедова живота — звук пустого, яростно требующего пищи желудка. Серёга выдохнул, сдаваясь. — Ладно… — покорно сказал он, опустился на корточки, достал из-под стола колбасу, быстрыми, нервными движениями снял с неё плёнку и нарезал на толстые кругляши. Слепил три несуразных бутерброда, сунул их на тарелку, налил в кружку крепкого сладкого чаю и подвинул всё это к деду. — Я это… Ну, ты ешь пока, а я щас приду, ладно? — Он даже не дождался ответа. Дед уже жадно засовывал в свой беззубый рот сразу по полбутерброда.

Он выскочил из квартиры в подъезд, не удосужившись даже накинуть кофту, на площадке было холодно, и резко нажал на звонок соседней двери. Из-за створок донеслось поспешное шарканье тапок и бурчащий женский голос, затем — шуршание у глазка. Раздался сухой щелчок замка, дверь распахнулась, и Серёгу окутала волна духоты, влажного кухонного пара и знакомого, всепроникающего запаха, которым в этот день чадил, наверное, каждый дом в городе: варёных овощей для салатов, бульона, лука и лаврового листа.

— С наступающим, Серёженька! — радостно встретила его Тамара Григорьевна, обмахиваясь кухонным полотенцем. От жара плиты чёлка у неё слиплась и прилипла ко лбу, а полное, доброе лицо лоснилось от испарины. — Заходи, не стой на пороге!

— С наступающим, тёть Тома, — пробормотал Серёга, машинально заглядывая за её спину в прихожую. — Да нет, я… Пашка дома?

— Нет… — лицо соседки тут же омрачилось. — Сынок на смене сегодня, вкалывает. Вот так-то, новый год встречать одной придётся… Совсем невесело. Может, хоть дедушка Василий ко мне на чай с тортиком заглянет, а? Компанию составит. Тебя бы тож позвала, так у тебя поди свои дела, с нами старпёрами тебе будет не интересно наверное...

— Тёть Том… Я, собственно, по делу… — Серёга понизил голос. — С дедом что-то не то. Думал, может, Пашка взглянет, как медик…

— Да ты что? — женщина аж всплеснула руками. — Что с ним? Давление? Сердце? Чего ж ты скорую не вызываешь, дурачок?

— Да не… не тот случай, — замялся Серёга, с трудом подбирая слова. — Он… какой-то странный стал. Час назад вроде нормальный был, а сейчас будто не в себе. Побледнел весь, говорит сбивчиво… И голодный до жути, прямо неестественно голодный. Может, хотя бы ты просто взглянешь?