Майор тут же покраснел, став пунцового цвета и заткнулся. Атмосфера в кабинете, и без того напряжённая, теперь, казалось, приобрела физические свойства и сгустилась до состояния бетона.

— … швыряют ледяные глыбы! — не унимался мэр. — Они появляются в их руках как будто из ниоткуда! Берут воздух и… бах! В руках глыба льда с холодильник размером! О, господи! Этот тип разнёс к чертям собачьим памятник Ленину! Попал куском льда прямо в голову! Это… это не по-человечески! Это какая-то магия!

Корнев, до этого стоявший неподвижно, чуть качнулся вперёд. Магия… Слово было произнесено. Слово, которого ни за что не найдёшь ни в одном боевом уставе. Оно повисло в воздухе, такое абсурдное и нелепое, слово из компьютерных игр и фильмов про волшебство, но именно оно, как ни странно, складывало весь этот бред в единую, пусть и чудовищную, картину.

Внезапно истеричные крики мэра в динамике снова прервались. Наступила тишина, которая продлилась не больше секунды. А потом…

Потом раздалась пулеметная очередь. Это звук, который ни один военный не спутает ни с чем другим, звук, с которым не спорят. Звук, с которым пули рвут металл и человеческую плоть с одинаковой лёгкостью. Очередь была длинной и безжалостной. Она закончилась так же внезапно, как и началась.

И сразу после того, как пулемётная очередь смолкла, кто-то жутко и совершенно не по-человечески взвыл. Этот крик не был криком боли или страха. Скорее, это был предсмертный вопль существа, которому вырвали душу через глотку. Вопль, от которого кровь стыла в жилах даже у этих, привыкших к смерти мужчин.

Вой оборвался вместе со звонком.

Динамик спецсвязи подавился собственным шипением и сдох. Он отключился, оставив после себя лишь мерзкий, царапающий барабанные перепонки белый шум эфира. Последний вопль мэра Воробьёва, точнее, тот булькающий влажный хрип, в который превратился его голос за долю секунды до обрыва линии, казалось, всё ещё витал под потолком, оседая липким страхом на парадных портретах и погонах присутствующих.

Кабинет заполнила звенящая тишина. Слышно было только, как нервно постукивает каблуком о паркет начальник штаба Зайцев, да сипло, с присвистом дышит тучный зампотыл.

— Округ, ответьте… Округ, сука, приём! — связист — бледный, как больничная простыня, майор с мокрой от ледяного пота спиной, остервенело крутил верньеры резервной радиостанции, вмонтированной в специальный шкаф у стены. Он нервно перебирал зашифрованные частоты, щёлкал тумблерами, едва не отрывая пластиковые ручки, но в ответ неслось лишь монотонное, издевательское шкварчание.

— Товарищ полковник, глухо! — через несколько минут борьбы с установкой связи доложил связист. — Резервный канал молчит. Спутниковая линия не пингуется от слова совсем. Вообще ничего! Эфир забит какой-то аномальной дрянью, это даже не РЭБ. Мы как будто на дне свинцовой кастрюли сидим!

Дегтярёв медленно убрал руки со стола. Его лицо приобрело землистый оттенок, челюсти были сжаты так, что желваки перекатывались под кожей, рискуя порвать её. Казалось, что полковник постарел лет на десять за эти пять минут. Он обвёл взглядом офицеров — тех самых людей, которые знали, как развернуть батальон в боевой порядок за сорок минут, как рассчитать траекторию полёта стодвадцатимиллиметровой мины с учётом направления и скорости ветра, но совершенно не представляли, как реагировать на вторжение толкинистов в их железобетонную реальность.

Старший лейтенант Корнев стоял у окна, скрестив руки на груди, и молча наблюдал за этим параличом системы. Армейская вертикаль власти — этот неповоротливый бронтозавр, подготовленный для войны с понятным и логичным противником — сейчас пожирала сама себя. Генералы не любят брать на себя ответственность, когда в дело вмешивается чертовщина. А полковники тем более.

— Значит так, — голос начальника артиллерии, майора Седых, предательски дрогнул. Он прокашлялся, пытаясь вернуть привычную командирскую хрипотцу. — Пока нет письменного приказа из округа, мы не имеем права выводить тяжёлую технику за пределы части. Это городская застройка, гражданские объекты. Применение боевых машин пехоты в черте города без санкции Верховного — это трибунал. Уголовка для всех нас! Расстрельная статья, если там гражданских накроет.

— Ты охерел, Седых? — рявкнул комбат Рябов, делая шаг к артиллеристу. — Ты голос мэра слышал⁈ Там людей убивают, расстреливают из пулемётов и сраных луков! Какая, на хрен, санкция⁈ Пока ты бумажку будешь ждать, от города дымящийся кратер останется!

— А ты мне не тычь! — взвился Седых, краснея от гнева. — Мэр твой обосрался с перепугу! Ты послушай, что он несёт! Эльфы у него там, драконы с волками! Может, это у него белая горячка на фоне стресса? Ты готов сложить погоны и лишиться свободы из-за того, что чинуша в алкогольном делирии поймал галлюцинацию⁈ Ты сейчас введёшь в город войска, подавишь людей гусеницами в панике, а завтра приедет СК и посадит тебя лет на двадцать! В конце концов, у нас регламент!

Корнев слушал эту перепалку, чувствуя, как внутри закипает глухое, циничное раздражение. Регламент, инструкция, бумажка… Все они сейчас стояли на краю пропасти, из которой на них смотрела зубастая голодная бездна, а эти люди спорили о том, правильно ли оформлен бланк на отстрел этой бездны. Барон не осуждал их за это, потому что сам прекрасно понимал этот механизм. Система десятилетиями вытравливала из них инициативу, наказывая за любые отклонения от устава. «Инициатива еб… инициатора» — первая заповедь любого офицера. И сейчас эта заповедь работала против них, связывая по рукам и ногам крепче любых вражеских пут.

Дегтярёв молчал, его взгляд был устремлён на огромную тактическую карту, висящую на стене, хотя он вряд ли сейчас различал на ней знакомые улицы и проспекты. Сейчас у него в голове была только мысль о том, что ситуация патовая: выведешь бригаду — пойдёшь под суд за самоуправство; останешься сидеть за бетонным забором — пойдёшь под суд за преступное бездействие.

В коридоре послышался топот тяжёлых ботинок. Дверь кабинета распахнулась без стука и едва не слетела с петель, и на пороге возник запыхавшийся дежурный по части. У капитана от ужас было перекошено лицо.

— Товарищ полковник! — шумно выдохнул он, забыв про уставное приветствие. — Там на КПП… Гражданские… беженцы прут сотнями!

— Какие ещё, на хрен, беженцы? — процедил Дегтярёв, поворачиваясь к дежурному. — Жители из города бегут?

— Так точно! Все в крови, раненные, обгоревшие. Военная полиция не справляется, люди лезут на ограждение, просят впустить на территорию военной части. Говорят, — капитан сглотнул вязкую слюну. — Говорят, что город вырезают подчистую.

Корнев отлип от подоконника и пошёл к выходу. Ждать, пока отцы-командиры пережуют эту информацию и родят соломоново решение, у него не было ни малейшего желания. На ходу он молча поправил ремень автомата, висящего на плече, и начал протискиваться сквозь замерших штабистов. Для принятия решения ему нужны были факты, а не догадки. И эти факты сейчас можно узнать от горожан, которые уже образовали большую толпу возле КПП.

Воздух на улице изменился. Если ещё полчаса назад это было обычное колючее сибирское утро, то сейчас ветер принёс с собой отчётливый привкус катастрофы. Пахло палёной резиной, горелой изоляцией и чем-то неуловимо сладковатым. Корнев прекрасно знал этот запах — так пахнет свежая человеческая кровь.

До контрольно-пропускного пункта Барон добрался быстрым шагом, иногда переходя на бег. Зрелище, которое открылось ему из-за угла казармы, заставило бы содрогнуться кого угодно.

Тяжелые стальные ворота части содрогались под напором обезумевшей от страха человеческой массы. Это был единый пульсирующий организм, движимый исключительно животным инстинктом выживания. Люди у ворот кричали, плакали, тянули руки сквозь прутья решётки. Женщины прижимали к себе перепачканных детей, мужчины с безумными глазами пытались перелезть через колючую проволоку-«егозу», раздирая руки в кровь и не обращая внимания на боль.