Старлей вернулся за стол. Мысли мыслями, а рапорт о пропаже мыла сам себя не напишет. Необходимо было придумать какую-нибудь правдоподобную историю, чтобы потом была возможность списать эти злосчастные три ящика мыла. Например, крысы съели. Мутировавшие сибирские крысы, страдающие острым дефицитом щелочи в организме. А что? Для штабных крючкотворов покатит. Они там в своих кабинетах и не в такую дичь верят…

Вечер опустился на гарнизон так же тихо и незаметно, как и всегда — просто серая хмарь за окном стала на пару тонов темнее, превратившись в непроглядную чернильную слякоть. На плацу зажглись редкие фонари, они отбрасывали жёлтый свет на мокрый асфальт, выхватывая из темноты многочисленные трещины.

Вернувшись из части в свою комнату в общаге, Корнев разобрал автомат Калашникова, разложил его части на столе рядом с уже приготовленными для чистки маслёнкой и ветошью. Корнев методично, с какой-то медитативной отстранённостью, чистил газовый поршень. Чистка оружия всегда успокаивала — металл не врёт, не пишет рапорты, не требует объяснительных. Автомат либо работает, либо его клинит — всё по-честному.

В дверь гулко постучали. Не дожидаясь ответа, ручка дернулась вниз, и на пороге возник капитан Зимин, командир первой роты. Морда как всегда красная, а глаза блестят специфическим алкогольным энтузиазмом.

— Барон! Здорово, бродяга! — рявкнул Зимин и облокотился на дверной косяк. — Мы там у Сани в седьмой комнате поляну накрыли. Сегодня день связиста вроде как… Короче, повод отметить есть. Давай, не задерживайся и подтягивайся. Закуска отменная: сало, солёные огурчики, всё как у людей.

Корнев не прервал своего занятия. Он тщательно протёр ветошью затворную раму и внимательно осмотрел её после этого, выискивая пятнышки нагара.

— Я пас, Серега, — спокойным и совершенно лишённым каких-либо эмоций голосом ответил он.

— Да брось ты! — Зимин махнул рукой, — Что ты всё время один, как сыч, сидишь в своей конуре? Давай с нами, пятница же! Комбат уехал, гуляем. Расслабься, выпей с пацанами, а то скоро мхом зарастёшь тут вместе со своими железяками.

Лёха наконец поднял взгляд. Взгляд его серых колючих глаз прошёл сквозь капитана так, словно того вообще не существовало. И в этом его взгляде не было никакого раздражения и ни грамма злости, только абсолютный холод. Сейчас у старшего лейтенанта был тот самый взгляд, за который его называли «отмороженным». При нём самом, естественно, никто Корнева так не называл, но между собой многие использовали именно это слово.

— Сказал же, я пас. Дверь прикрой, а то сквозит.

Зимин осёкся, пьяный кураж тут же исчез, уступив место неловкости. В гарнизоне знали: если Барон переключился на режим «абсолютного нуля», спорить с ним бесполезно. Себе дороже выйдет, так как вопреки ожиданиям, он не будет орать и не полезет в драку, а вместо этого просто посмотрит сквозь тебя своим стеклянным взглядом, и ты сам почувствуешь себя куском дерьма.

— Ну… как знаешь, — пробормотал капитан и пятясь вышел в коридор. — Бывай.

Дверь закрылась, и Лёха, как ни в чём не бывало, вернулся к чистке своего автомата. Его отчуждённость не была какой-то манерной позой или попыткой набить себе цену. Это был приобретённый с годами защитный механизм. Когда-то, на учениях с боевой стрельбой, один из срочников запаниковал. Отпустил скобу у РГД-5 и тупо замер, глядя на гранату в своих руках. Не сказать, что это обычное дело и приятное зрелище для неподготовленной психики. Все вокруг заорали от испуга и бросились врассыпную.

А Корнев не побежал. Вместо этого он шагнул к парню и вырвал гранату из окоченевших пальцев, затем перекинул её через бруствер окопа и рывком уложил срочника на дно. Взрыв грохнул через секунду, присыпав их земляной крошкой. Когда пыль осела, комбат, заикаясь, спросил: Корнев, ты дебил? Почему, почему не…'.

Лёха тогда просто пожал плечами и, отряхивая китель, сказал: «А смысл орать, товарищ майор? От крика запал дольше гореть не станет.»

С тех пор и повелось, закрепилось за ним прозвище — человек абсолютного нуля. Там, где другие теряли голову, впадали в истерику или панику, Барон как будто замерзал. Его эмоции отключались, оставляя работать только сухую расчётливую логику. Идеальное качество для командира подразделения, чья основная задача — это проникать в тылы условного противника, шариться по ним и перерезать глотки врагам.

Разведчики старлея — отбитые наглухо контрабасы, это чуяли. Уважение в их среде зарабатывалось не звёздочками на лычках, а именно таким ледяным спокойствием. Они были уверены, знали, что Барон не пошлет их на убой ради красивой галочки в отчёте, не запаникует под вражеским огнём и всегда прикроет спину товарища. Корнев был для них не просто командиром, он был стержнем всей разведывательной роты.

Раздался короткий щелчок — это затворная рама встала на место. Контрольный спуск, а за ним сухой, резкий звук в тишине комнаты. Теперь автомат был собран, смазан и готов к работе.

Лёха быстро спустился со своего второго этажа и зашёл в расположение роты. Наряд нёс вахту, зорко следя за вероятным противником, который, в теории, хотел проникнуть в оружейную комнату с целью захватить столь ценное вооружение отдельно взятой роты. Как только бойцы увидели своего командира, тут же козырнули ему. Корнев вернул оружие в пирамиду и расписался в журнале учёта. Затем подошел к окну и закурил.

Дым от сигареты с дешёвым табаком тонкой струйкой потянулся к форточке. Ночная сибирская прохлада приятно холодила лицо. На гарнизон потихоньку опускалась ночь, жизнь затихала, готовясь ко сну. Завтра будет суббота, парково-хозяйственный день. А значит всех ожидает мытьё полов с пеной, стрижка кустов и покраска бордюров. Очередной круг рутинного армейского быта и ада в одном лице.

Барон втянул горький дым в последний раз, погасил небрежным движением бычок в пепельнице из консервной банки и пошел спать. Он закрыл глаза и крепко уснул, совершенно не ожидая от завтрашнего дня никаких подвохов.

Расположение разведывательной роты разительно отличалось от остального батальона. Здесь не пахло дешёвой мастикой для полов, хлоркой и не было того специфического кислого душка, который исходит от немытого молодого тела и намертво въедается в казармы срочников. На этаже, который занимала разведрота, висел густой, почти осязаемый аромат оружейной смазки «Русак», смешанный с запахом качественного обувного крема и разбавленный нотками заварного кофе и застарелого табачного дыма, уже, кажется, намертво впитавшегося в х/б обмундирование.

Здесь и обитали сорок шесть отбитых на всю голову контрактников, которых в бригаде за глаза называли «зоопарком Барона». И на то были все основания: в разведроту не приходили по распределению после учебки выхолощенные парни с красивым румянцем на щеках. Сюда переводились те, кому было тесно в рамках уставной пехотной тягомотины, а также те, кто имел за плечами пару-тройку командировок в горячие точки, неснятые выговоры за драки с патрулями ВАИ и стойкое отвращение к строевой подготовке. В общем, знатное сборище, к тому же довольно некомплектное по мнению проверяющих. К огромному сожалению старлея, кузницы кадров для обитателей его зоопарка за стеной городка не находилось уже несколько лет.

Корнев толкнул тяжёлую, обитую дерматином дверь и шагнул в центральный проход. Дневальный — здоровенный бурят с перебитым носом, даже не подумал заорать: «Смирно!». Он молча кивнул командиру и продолжил меланхолично протирать тряпкой и без того сверкающий линолеум. В этой роте не играли в уставщину ради поставленной галочки в журнале дежурств. Уважение здесь измерялось не громкостью доклада, а тем, как быстро боец меняет магазин в положении лёжа на дне неглубокого овражка.

Барон неспешно прошёлся вдоль выстроившихся кроватей. Личный состав занимался своими делами: кто-то подшивал разгрузку, сквозь зубы матерясь на слишком тонкие нитки; кто-то чистил оптику, разложив на тумбочке специальные салфетки и кисточки. Никакой суеты и страха перед начальством.