— Здравия желаю, командир, — поприветствовал Корнева проходящий мимо сержант, на ходу дожевывая сникерс. Его лицо пересекал старый белёсый шрам от осколка.

— И тебе не хворать, Гвоздь. Как твоя нога?

— Пойдёт. К дождю, правда, ныть начинает, собака такая. А так, норм, бегать можно.

В этом и был весь секрет Корнева. Он не изображал из себя отца-командира и не читал моралей о воинском долге и патриотизме. Для этих мужиков, многие из которых были старше его по возрасту и прошли несколько горячих точек, слова давно потеряли всякий смысл. Привыкшие к жёстким условиям, мужики понимали только действия, им было плевать на пустые разговоры, и показательными для них были не витиеватые речи, а действия: когда на марш-броске с полной выкладкой рота месила весеннюю грязь на полигоне, старлей Корнев шёл впереди, таща на себе такой же тяжёлый рюкзак и плюсом ПКМ застрявшего в грязи бойца; или когда зимой на полевом выходе температура падала до минус тридцати, он спал с ними в одной промёрзшей палатке, пуская по кругу единственную фляжку со спиртом, честно отжатого у медиков.

Разведка знала себе цену. Ещё не элита, но команда, которая способна быстро обнулить ротный опорный пункт противника. Для штабных шакалов бойцы разведроты были занозой в заднице и вечным источником проблем и неуставных отношений, а для Корнева его пацаны были идеальным смертоносным инструментом.

Барон зашёл в канцелярию и резким движением бросил бушлат на спинку стула. Посмотрел в окно, в которое бился мелкий и назойливый осенний дождь. Сегодня по плану была тактика, а это значит, что будут ребята ползать в грязи по самые уши. Ничего нового, просто еще один рабочий день на заводе по переработке человеческого актива в боевой опыт.

В пропахшей нафталином и сырой шерстью каптёрке шла неспешная подготовка к выходу. Здесь царил свой микроклимат, за который отвечала святая троица роты — неформальный костяк, на котором, по сути, и держалась боеспособность всего подразделения.

В углу, рядом с перевёрнутым деревянным ящиком из-под патронов, на который была аккуратно поставлена портативная рация «Азарт», колдовал Казанова — этот высокий поджарый брюнет с вечной нагловатой ухмылкой на губах умудрялся выглядеть пижоном даже в застиранной «цифре». Паяльник в его руках порхал с изяществом дирижерской палочки, пока Казанова рассказывал о своей личной жизни.

— Я ей говорю, Светуля, какие, на хрен, отношения? Я сегодня здесь, а завтра в Сирии песок жру, — вещал Казанова, зажимая зубами кусок припоя. — А она сразу в слёзы. Мол, я тебе лучшие годы отдала, поила, кормила, борщи варила… Какие борщи, пацаны? Она ведь макароны от пельменей отличить не может.

Слушатели реагировали вяло. Леший — взводный первой группы, сидел на свёрнутом матрасе и точными, выверенными движениями точил нож. Коренастый, широкий в кости, с лицом, похожим на кое как обтёсанный топором пень, всем своим видом он напоминал сибирского медведя. К тому же лес был его стихией — Леший мог пройти по сухой осенней листве так аккуратно и бесшумно, что не шелохнулась бы ни одна ветка.

— Бабы — это зло, — Леший ответил короткой, как выстрел из «Винтореза» с глушителем, фразой и проверил пальцем остроту кромки своего ножа.

— Неее, настоящее зло — это начмед нашей бригады, — фыркнул из другого угла Ланцет.

Главный медик роты был личностью примечательной. Тощий и желчный тип с провалившимися щеками и постоянными синяками под глазами, он каждый раз с брезгливым выражением лица перебирал содержимое медицинского рюкзака и безжалостно выкидывал из него на пол стандартные жгуты Эсмарха и дешевые бинты, которые выдавали на роту. Вместо выброшенного, как он считал, хлама, Ланцет аккуратно укладывал в рюкзак купленные за свои кровные деньги турникеты, современные гемостатики и шприц-тюбики.

— Представляете, этот хмырь кабинетный мне вчера заявляет: «Расход промедола превышает нормы мирного времени.» А я ему в ответ: «Товарищ майор, у меня половина роты с отбитыми на полосе препятствий коленями и сорванными спинами. Мне им зелёнкой лбы мазать, чтобы не хромали?» Вот ведь, дебил контуженный. Я бы ему самому ногу прострелил в профилактических целях, чисто ради того, чтобы проверить, будет ли он действовать по своим же протоколам.

В этот момент в каптёрку бесшумно вплыл Корнев.

— Доброе утро, граждане бандиты, хирурги и прочие маньяки, — Барон привалился плечом к дверному косяку. — Казанова, когда уже ты эту шарманку до ума доведёшь? А то на прошлом выходе связь с первым взводом была просто отстой. Хрипело так, будто мы в бункере под Рейхстагом сидим.

— Барон, обижаешь! — наигранно возмутился связист и отложил паяльник. — Штатная антенна — говно. Но я плату перепаял, усилитель сигнала впихнул из списанной ментовской радейки. Теперь сигнал достанет даже со дна Марианской впадины. Если, конечно, аккумуляторы на морозе не сдохнут, как в прошлый раз.

— Если сдохнут, ты будешь флажковым семафором передавать координаты, — без тени улыбки на лице пообещал Корнев. — Леший, что у нас по молодняку?

Взводный перестал точить нож и тяжело вздохнул.

— Дрова, одним словом. Прислали двоих из ДШБ. Гонора вагон и маленькая тележка, тельняшки на груди рвут, а по факту не могут ни в скрытность, ни в физуху. Думают, раз с парашютом прыгали, значит бога за яйца подержали. Вчера пытались меня скрутить в спарринге, идиоты…

— Сильно покалечил их? — поинтересовался Ланцет, не отрываясь от упаковки гемостатика. — Мне на них бинты стоит тратить или подорожником обойдутся?

— Жить будут. Челюсть одному на место вправил, а ушибы зелёнкой пусть помажут. Но борзые, конечно, шо писец, не притерлись еще.

— Ладно, — Барон отошёл от дверного косяка, на который всё это время облокачивался. — На полигоне посмотрю на этих терминаторов. Мы выдвигаемся через двадцать минут. Броня полная, шлемы не забываем — будет имитация реальных боевых действий. И передайте старшине, чтобы сухпайки взял нормальные, а не как в прошлый раз, выдал дерьмо с перловой кашей, от которого потом весь батальон в лесу газы пускал, пугая медведей.

Полигон встретил разведроту мелким моросящим дождём, который превратил глинистую почву в липкое и мерзко чавкающее месиво. Небо над полигоном висело низко, грязно-серое, словно больничное судно. Идеальная погода, чтобы возненавидеть службу по контракту.

Тактическое поле представляло собой нагромождение бетонных блоков, сгоревших остовов старых БТРов и кривых траншей, наполовину залитых мутной водой. Задача перед бойцами стояла следующая: отработка штурма укреплённой позиции малыми группами. Грязь летела из-под подошв, сухой треск холостых патронов смешивался с громким матом сержантов.

Корнев поднялся на небольшую возвышенность, накинул капюшон на голову, чтобы спрятаться от назойливого дождя и принялся внимательно наблюдать за двойкой новичков. Те самые переведённые из десантуры парни, о которых говорил Леший. Здоровые, раскачанные лбы. Двигались пацаны действительно быстро, но очень уж шумно. Слишком много лишних движений. Слишком много было понтов в том, как они вскидывали оружие.

И вот эта сладкая парочка ворвалась в полуразрушенное здание из шлакоблоков. Первый, с позывным Шмель, пошёл на контроль сектора, а второй боец, с позывным Кабан, должен был прикрывать тыл. Но вместо этого Кабан начал поправлять съехавший ремень автомата, соответственно, потерял бдительность и полностью открыл спину для удара гипотетического противника.

— Стоп! — голос Корнева, даже не усиленный мегафоном, перекрыл треск выстрелов. Старлей сбежал вниз по скользкому склону и подошёл к новичкам. Вся рота моментально замерла. Все знали: если Барон лично вмешивается в процесс, значит объяснять будет наглядно и больно.

— Боец, — Лёха подошел вплотную к Кабану и посмотрел на него снизу-вверх ледяным взглядом. — Ты труп. И твой напарник тоже. Вас сняли из вон того окна, пока ты чесал свои фаберже.

Десантник, который был на голову выше командира, упрямо набычился. В его глазах читалось явное пренебрежение — какая-то пехотная мабута, пусть и разведка, будет учить элиту ВДВ воевать?