Корнев достал из-под вороха бумаги диплом и аккуратно сдул с него пыль. В памяти нечаянно всплыло: «De mortuis aut bene, aut nihil» — о мертвых либо хорошо, либо ничего. Лёха предпочитал вообще не вспоминать о своей прошлой, гражданской жизни. Он пошел в армию, потому что… да хрен его знает, почему. Сначала была военная кафедра, потом ему предложили контракт. Обещали интересную службу и оформление военной ипотеки на квартиру, а в итоге Лёха очутился в части, которая расположена в какой-то жопе мира. И командует он сейчас отрядом профессиональных маргиналов, одновременно с этим ведя ежедневные бои с ветряными мельницами армейской бюрократии. Нет, это не жалобы, просто Корнев с усмешкой вспомнил военкома, который как заправский ярмарочный зазывала, красиво расписывал ему, тогда ещё совсем молодому парню, перспективы службы в армии.

Из латыни в повседневном лексиконе осталось разве что: «Pedicabo ego vos et irrumabo» (фраза содержит угрозу сексуального насилия), да и то звучала она в переводе на могучий русский матерный, которым старлей привык пользоваться в разговорах со своими подчинёнными и считал его куда более эффективным, чем изысканные фразы на мёртвом языке.

Воспоминания прервал тихий скребок по двери — за ней кто-то неуверенно ожидал разрешения войти.

— Входи, не заперто, —пробурчал Корнев и убрал диплом обратно под кипы накладных.

В проёме двери показалась голова старшины роты, а затем в комнате появился и весь прапорщик Сидоренко. Лицо у прапора было одновременно и испуганным, и удивлённым, словно он только что узнал о скором пришествии на землю нашу грешную Антихриста, причём он должен был прийти именно к нему, чтобы провести ревизию.

— Товарищ старший лейтенант… тут… такое дело… — прапорщик Сидоренко стоял, переминаясь с ноги на ногу, явно не зная, как сказать о случившемся.

— Рожай, Петрович. У меня еще план-конспект по боевой подготовке не написан, — Корнев махнул рукой в сторону прапорщика.

— Мыло пропало.

— В смысле?

— Ну, хозяйственное, три ящика. Со склада. Вчера было, сегодня тю-тю. Как корова языком слизала.

Барон откинулся на спинку стула и потер переносицу. Долбанный цирк…

— Петрович. Три ящика мыла… Ты хочешь мне сказать, что кто-то ночью взломал склад, обошёл караул, чтобы прихватить, сука, кусок вонючего щелочного варева? Да кому оно, на хрен, сдалось в таких объёмах? Эти воры твоё мыло жрать, что ли, собрались?

— Не могу знать! — выкрикнул прапорщик и встал по стойке «смирно», смотря преданными глазами на начальство. — Но факт налицо. Недостача! Если начвещ узнает о пропаже, он же нас живьём сожрёт.

— Значит так, — Корнев подался вперёд и упёрся локтями в стол. Его голос стал тихим и увещевающим. — Ты сейчас возьмёшь двух самых залётных дебилов из второго взвода и пойдёшь вместе с ними шерстить всё подряд: сушилки, каптёрки, тумбочки. Заглядывайте под каждую шконку. И если к обеду пропавшее мыло не найдете… я лично из тебя, Петрович, наварю нового. Будем использовать твои запасы жира. Ты меня услышал? — пророкотал голос старшего лейтенанта.

— Так точно! Разрешите бежать?

— Беги. И дверь закрой с той стороны.

Сидоренко испарился. Барон вздохнул, придвинул к себе стопку чистых листов и взял ручку. «Рапорт по факту утери материальных средств…». Господи, какая же тягомотина.

Он сделал глоток остывшего кофе из стоявшей на столе железной кружки. Взгляд Алексея зацепился за решётку на окне — ржавая и облупившаяся, как и всё вокруг. Идеальная метафора его нынешнего существования. Жизнь в клетке, которую ты сам же и охраняешь.

А за окном тем временем начинался новый день.

Лёха подошел к окну и плавным движением руки отодвинул запылённую штору в сторону. Плац за окном уже ожил, а его серый, весь в мелких трещинах асфальт, покрытый лужами от ночного дождя, отражал хмурое небо. По этой унылой поверхности также уныло маршировала рота срочников, прибывших из соседнего мотострелкового батальона.

Зрелище было жалким и одновременно завораживающим своей абсурдностью. Зелёные человечки в мешковатой форме, которая топорщилась на тощих плечах, пытались изобразить строевой шаг. Получалось откровенно хреново — кто-то сбивался с ритма, кто-то размахивал руками невпопад. Ботинки хлюпали по лужам, разбрызгивая грязную воду в разные стороны.

— Раз! Раз! Раз-два-три! Левой! Левой! — надрывным голосом кричал здоровенный сержант, багровея от натуги.

Его рык эхом разносился по территории части, отскакивая от кирпичных стен казарм. Барон смотрел на эту картину с лёгкой и даже какой-то отеческой иронией. Он помнил, как когда-то давно, в самом начале своей лейтенантской карьеры, он точно также срывал голос на плацу. И точно также искренне верил, что если заставить пацанов идеально тянуть носок и держать под углом сорок пять градусов, то из них обязательно получатся настоящие терминаторы.

Сейчас, по прошествии лет ему казалось это смешным. Какой смысл в идеальном строевом шаге, если в реальном бою тебе нужно уметь совершенно иное — быстро упасть в грязь или переползти поле под вражеским огнём и не уссаться при звуке летящей мины? Срочники для Корнева были чем-то вроде расходного материала в этой огромной, работающей со скрипом и скрежетом машине. Эти дети, которых выдернули из тёплых квартир, оторвали от маминых борщей и компьютерных игрушек для того, чтобы на год засунуть в ад цвета хаки. Эти молодые парни ещё не поняли, куда попали, поэтому пугались криков сержанта, боялись получить наряд вне очереди и тряслись перед каждой проверкой.

Алексей взглядом выхватил из строя одного парнишку. Пухлый и неуклюжий, на носу очки с перемотанной синей изолентой дужкой. Пухляш хронически не попадал в такт, поэтому семенил коротенькими ножками, при этом очень комично задирая подбородок. Сержант уже дважды подлетал к нему, орал, брызжа слюной и обещал все кары небесные. Парнишка, слушая крики сержанта только лишь бледнел и согласно кивал головой, но на следующем же круге снова сбивался с ритма.

— Сломают пацана, — мельком подумал Корнев. — Или сам сломается. В СОЧ уйдёт или мамка с комитетом солдатских матерей приедет вытаскивать из цепких армейских лап своего сладкого пирожочка…

Жалости не было — вместо неё была сухая и циничная констатация факта. Армия не делает из мальчиков мужчин — это миф для дурачков. Армия просто снимает стружку. Тех, кто покрепче, обтачивает до состояния приемлемого инструмента. Тех, кто сделан из мягкого дерева, ломает пополам и выбрасывает на помойку за ненадобностью.

Корнев отвернулся от окна. Надоело это зрелище. Маршируют… ну и пусть маршируют. У него есть свои заботы. Его разведрота в этом цирке на плацу участия не принимала — у его бойцов сегодня по плану тактика на полигоне, а это означает, что пацанов ждёт грязь, пот и отработка штурма здания. При выполнении такой задачи нет места красивому строевому шагу. Вместо этого необходимы только инстинкты, рефлексы и мышечная память.

Вот что было тем самым зелёным болотом военного городка — вязкая, засасывающая в свою воронку рутина. Сегодня ты учишь срочника ходить строем, завтра он увольняется, взамен него приходит новый. И всё начинается заново. Всё будто идёт по кругу — бесконечно вращающееся колесо Сансары цвета хаки.

Барон провел рукой по короткому ёжику волос. Никаких потрясений, всё стабильно. Стабильно хреново, но хотя бы привычно. Корнев знал каждый куст на территории, каждую трещину на плацу, понимал любую интонацию в голосе комбрига. И эта незатейливая предсказуемость давала иллюзию безопасности. Ты точно знаешь, что будет завтра, через неделю, через месяц. Всё идёт своим чередом — зимний период обучения, летний период обучения, итоговая проверка. И так до самой пенсии. Ну, или пока печень не откажет.

Пожалуй, впервые за долгое время Лёха поймал себя на мысли, что он смирился. Смирился с тем, что останется здесь навсегда, среди этих панельных коробок, и в итоге превратится в такого же пузатого и вечно орущего майора, каким был их нынешний начальник штаба.