Я поджимаю губы, дышу часто, чувствуя, как гневно раздуваются крылья моего носа.

Что изменилось?

Совсем ничего, я всего-то вспомнила в подробностях ночь, о которой ты, похоже, решил забыть.

Я невольно снова возвращаюсь в ту ночь…

Его прикосновения.

Его руки, такие горячие, скользят по бедрам, губы дразнят, касаются раскаленной, слишком чувствительной кожи, пальцы трогают там, где еще никто и никогда…

Язык, сводит с ума и жаркий шепот ласкает слух.

“Девочка моя маленькая”

Вздыхаю, прикрываю глаза и перевожу дыхание, в попытке унять взбесившееся сердце.

— Ничего не изменилось, — отвечаю, вопреки желанию хорошенько его стукнуть.

— Тогда свободна.

— И это все? — вырывается у меня против воли. — Вы для этого меня позвали? Я вообще-то…

— Мне снова надо напомнить, в чем заключаются твои основные обязанности?

— Себе напомни лучше, — бурчу себе под нос.

— Что ты сказала?

— Говорю, что прекрасно все помню, пойду на свое рабочее место, — огрызаюсь, развернувшись на каблуках.

Нужно мне твое разрешение.

Подхожу к двери, тяну за ручку, открываю дверь и в этот момент во мне что-то надрывается.

С грохотом захлопываю дверь и поворачиваюсь к Смолину и иду обратно к его столу.

Он от неожиданности таращится на меня, удивленно вскинув брови.

— А знаете что, я увольняюсь, прямо сейчас, и мне совершенно плевать, что вы об этом думаете и что мне за это грозит. Я ухожу. Идите вы, Вячеслав Павлович…

На последних моих словах он резко вскакивает. Ему требуется мгновение, чтобы обойти стол и сократить разделяющее нас расстояние.

— Повтори, — цедит, угрожающе нависая с высоты своего роста и перекрывая пути к отступлению.

Я сама не понимаю, как ему удалось так ловко загнать меня в ловушку между столом и собой.

Сглатываю шумно, упрямо вскидываю подбородок, смотрю ему прямо в глаза и повторяю медленно, выделяя каждое слово.

— Я увольняюсь и ухожу прямо сейчас.

Он щурится недобро, на губах вырисовывается едва заметная, кривая усмешка.

— Дальше, — произносит вроде сдержанно, но таким тоном, от которого у меня мурашки по телу пробегаются.

— Что?

— Я говорю дальше, — повторяет, — так куда, говоришь, мне пойти?

Вот это я зря, конечно, его послать умудрилась. Сколько раз твердила себе, что нужно быть сдержаннее: сначала думать и только потом говорить.

Хотя…

И почему меня вообще должно это волновать? В конце концов он заслужил!

Да-да, заслужил быть посланным далеко и надолго.

— А вы догадайтесь, — произношу язвительно.

Делаю усилие, чтобы оттолкнуть эту груду мяса и костей, но этот черт даже на миллиметр не сдвигается. Хоть бы немного пошатнулся.

— Я от тебя хочу услышать.

— Я тоже много чего хочу, знаете ли, но увы и ах! — передразниваю его.

Осталось только язык высунуть и рожицу скорчить. И мне очень хочется именно так поступить.

— И чего же ты хочешь? — он как-то неожиданно меняет интонацию, в его голосе появляются урчащие нотки, а лицо оказывается непозволительно близко к моему.

Я инстинктивно облизываю пересохшие губы, дышу часто, потому что воздуха просто катастрофически не хватает.

Кажется, что жар его тела просто выжег весь кислород вокруг.

— Хочу, чтобы вы хоть раз сказали мне правду! — слова в который раз срываются с губ против воли.

Обида мгновенно заполняет собою все мое нутро.

Смолин, явно удивленный моим заявлением, вскидывает брови.

— И когда это, скажи на милость, я тебе врал? — спрашивает вкрадчиво.

— А вы вспомните, пошевелите извилинами, говорят, это полезно, особенно в вашем возрасте!

— В моем возрасте? — вопреки моим ожиданиями, он прыскает со смеху.

Нет, ему смешно еще, вы гляньте.

— Я вам не мешаю?

— Ты человеческим языком можешь объяснить, я терпеть не могу играть в угадайку, избавь меня от этого, — говорит, отсмеявшись.

— Вы… Да вы… — намеренно впиваюсь ногтями в его грудь, просто чтобы ему было больно, хоть немного, — я ничего не собираюсь вам объяснять, дайте мне просто уйти и все.

Он только едва заметно морщится.

— Ты никуда не пойдешь, пока не объяснишь в чем дело.

— В вас, — рявкаю, — вы отвратительный начальник, мне надоело, я больше не хочу с вами работать, такой причины вам достаточно? А теперь отпустите меня.

— Недостаточно, заканчивай эту истерику, и выкладывай реальную причину.

— Я ее озвучила, — продолжаю упрямиться.

— Все что ты озвучила не новость, а теперь правду.

Ну справедливо, чего уж.

— Это и есть правда.

— Ну что ж, у меня времени много, — усмехается, продолжая преграждать мне путь.

— Вы просто омерзительны, — всхлипываю и плотина окончательно рушится под натиском эмоций, — как вы могли два года делать вид, что ничего не было? Как вы могли смотреть мне в глаза и лгать? Я вспомнила ту ночь, ясно вам?

— И что конкретно ты вспомнила? — щурится, и взгляд его мгновенно темнеет, черты лица заостряются.

— Я все вспомнила, вообще все! — вскрикиваю. — Я все помню, помню как вы…

— Как я что? Ну же, договаривай.

— Вы все прекрасно поняли.

— А я хочу услышать.

— Я не стану произносить это вслух, это отвратительно!

— Отвратительно? — он приподнимает левую бровь. — Так уж и отвратительно?

Я чувствую, как начинаю краснеть, лицо буквально горит от притока крови и ощущения бесконечного стыда. Погорячилась я, конечно, отвратительно это не было, но стоит только подумать, как он…

Да мне даже думать об этом стыдно!

Он же меня языком… Прямо там!

Чем больше я об этом думаю, тем сильнее горят мои щеки. А еще… еще внизу живота появляется какое-то странное ощущение и я с ужасом осознаю, что начинаю возбуждаться.

Возбуждаться!

Просто от мыслей и этого разговора! Это же ненормально, извращение какое-то!

— Вы воспользовались ситуацией, — решаю, что лучшая защита — это нападение, — а потом… Потом сделали вид, что ничего не было, соврали мне прямо в лицо.

Усмешка с его лица медленно стирается, во взгляде появляется какой-то нехороший, словно служащий предупреждением, лихорадочный блеск, но меня уже несет:

— Что, недостаточно хороша для вас? Вспомнили с утра, что негоже господам с секретаршами путаться? Статусом и положением не вышла?

Договорив, я замолкаю, с ужасом осознавая, что только что ляпнула. Я же вообще не это собиралась сказать! На меня как-то разом все нахлынуло. И та ночь, и тот случай в кабинете, а потом в квартире. Он уходил, каждый раз он просто уходил и делал вид, будто ничего не происходит.

— Вспомнил, что тебе со мной путаться не стоит.

Я открываю рот, собираясь разразиться еще одной тирадой, но до меня вдруг доходит смысл сказанных им слов.

— Что… — бормочу растерянно.

Он вздыхает, качает головой.

— Как же я задолбался, Маша, себя останавливать.

— Перед чем?

— Перед этим…

Я и пикнуть не успеваю, как сделав рывок, он притягивает меня к себе и целует. В самом деле целует, по-взрослому… С языком! И где-то на задворках сознания у меня мелькает здравая мысль о том, что надо прекратить, оттолкнуть, но вместо этого, я зарываюсь пальцами в его волосы и отвечаю на поцелуй.

Простонав мне в губы что-то нечленораздельное, он сильнее разводит мои ноги, вклинивается между ними, продолжая целовать с такой огненной яростью и непомерной жадностью, что и речи о сопротивлении быть не может.

И я понимаю, насколько все это безрассудно, насколько неправильно, вот так, сидя на столе с раздвинутыми ногами, целоваться с собственными боссом в разгар рабочего дня, но ничего не могу с собой поделать. Я даже не очень понимаю, что делаю, когда дрожащими пальцами принимаюсь расстегивать пуговицы на его рубашке.

— Маша, нет… — он перехватывает мои запястья, когда покончив с рубашкой, я переключаюсь на ремень, дышит тяжело, лбом упирается в мой.