Начнем с того, что я взял ее на работу, потом поселил в своих апартаментах и ко всему прочему взял ее с собой в столицу.

Можно сколько угодно оправдывать свой поступок банальным интересом и желанием позлить папеньку с маменькой, но самому себе врать получается плохо.

Нет, я уверен был, что мое появление в сопровождении Маши предков не обрадует, даже выбьет из равновесия, чего я, собственно и хотел добиться, но совершенно точно не оценил ситуацию достаточно трезво.

Я не склонен к жалости и излишнему сочувствую, не говоря уже обо всех остальных теплых чувствах, свойственных людям. Все это отвлекает от реальных дел, а отвлекаться — значит терять контроль. Это мне нравилось меньше всего.

Рядом с ней я его теряю. Сам на себя становлюсь непохож. У меня даже орать на нее не получается, стоит ей только посмотреть на меня своими колдовскими глазами, как все желание напрочь отбивает. И ведь ничего, зараза мелкая, не делает, просто смотрит и язвит, как только представляется случай, и все бурлящее во мне дерьмо мгновенно испаряется.

Я ушел из ее номера не сказав ни слова, вышел молча и захлопнул за собою дверь. С грохотом.

Просто выместил вспыхнувшую во мне ярость на ни в чем не повинном предмете интерьера.

До своего номера шел как в тумане, даже не помню, как пересек длинный коридор и свернул за угол.

Какого, собственно, хрена, я выбрал именно этот номер? Почему отказался от того, что напротив номера моей, чтоб ее, помощницы?

А потому, бл**ь, и выбрал, чтобы от греха подальше.

От какого греха? Я пока и сам не готов ответить на этот вопрос. Даже самому себе не готов.

И меня даже не столько злил полетевший к всем чертям контроль, сколько не вовремя появившийся официант. Или все-таки вовремя?

Я ведь реально не в себе был те несколько секунд. Стоило только посмотреть в наполненные слезами глаза, коснуться ее лица, как голову покинули все разумные мысли.

Меня никогда не трогали слезы, ни детские, ни тем более женские. Напротив, раздражали дико. Я такой вид манипуляций проходил не раз и не два, кто только не пытался, любовницы, сестра, даже мать. Все по боку. Ничего кроме раздражения во мне эти попытки на жалость давить, взывая к совести, глубоко зарытой, не вызывали.

Вот только Маша… Маша, блин, манипулировать не пыталась. Даже наоборот, эта старательно пыталась сдерживаться, словно сама от себя не ожидала. И я не ожидал.

Клянусь. Чего угодно ждал: очередной колкой фразы, едкого замечания, звонкого смеха…

Но только не слез.

И после слов ее я себя конкретным таким мудаком ощутил. Я иллюзий не строю, в принципе я вполне себе эталонный мудак и никогда этого не скрывал, и уж точно не стыдился. Но с ней все как-то с самого начала пошло не по привычному сценарию.

Мне в целом вообще не должно быть никакого дела до ее чувств. В конце концов она не хуже меня знала, на что подписалась, устраиваясь ко мне на работу, но вопреки дурному характеру и банальной логике, дело мне есть.

И до чувств этой девочки, и до откровенного пренебрежения со стороны моей семьи. Честное слово, если бы не свалил оттуда, ничем хорошим бы эта семейная встреча не закончилась.

И я бы рад сказать, что причина исключительно в родителях и их беспардонных попытках навязать мне очередную “подходящую” партию таким вот топорным способом, а вовсе не в Маше, брошенной мною же на растерзание хищникам. Но нет, же, дело именно в ней.

В ее беззащитности и в то же время стойкости. Любая другая на ее месте бы психанула как минимум, или расплакалась.

А Маша нет, хорошо держалась. Спокойно.

А меня из себя вывела неприкрытая неприязнь по отношению к этой рыжей заразе. Сам же все это спровоцировал, чего тогда взбесился?

А потому что она, заноза рыжая в заднице, на меня необъяснимо действует. Ведьма мелкая.

Я впервые в жизни открыл в себе абсурдное желание защитить. Ее защитить.

Мои внутренние метания продолжаются до тех пор, пока на столе не начинает вибрировать телефон.

На экране высвечивается номер отца.

Сначала я собираюсь сбросить звонок, но в последний момент передумываю.

Провожу пальцем по экрану и прикладываю телефон к уху.

— Слушаю, — произношу, уже заранее напрягаясь.

Потому что разговоры с ним не приносят ничего, кроме головной боли. И так вот уже больше десяти лет.

Старик терпеть не может, когда ему слово поперек вставляют, а я ко всему прочему упорно отказываюсь плясать под его дудку и отлично рушу ему все планы в отношении меня.

Удивительно, что сегодня он умудрился промолчать. Ненадолго, правда, его хватило.

— Я надеюсь, ты успокоился? — сухо интересуется отец.

— Ты что-то хотел? — не собираюсь затягивать разговор.

Подхожу к мини-бару, достаю из него бутылку, рассматриваю. Наливаю коньяк в бокал, принюхиваюсь и выпиваю залпом.

— Вообще-то, я надеялся, что тебе хватит ума извиниться, — вполне в своем репертуаре заявляет отец, — мать расстроилась, перед гостями нас опозорил.

— Вы сами себя опозорили своим поведением. Матери передай, что подумаю над извинениями сразу после того, как вы принесете их Маше.

— Маше? — делает вид, что удивлен.

— Именно, пап.

— Слав, я твои выходки годами терпел, проглатывал, но ты не оборзел? Из-за какой-то секретарши…

— Во-первых, не из-за какой-то, а из-за моей, секретарши, папа, — обрываю его резко, чувствуя, как в груди зарождается уже знакомая ярость, — а во-вторых, да, пап, именно из-за нее.

— Что у тебя с этой девчонкой? — спрашивает в своей требовательной манере, чем только сильнее меня бесит.

— Тебя это точно не касается, — цежу сквозь зубы, сжимая телефон с такой силой, что кажется несчастный гаджет вот-вот треснет.

Я уже жду, что из отца польется очередная, полная требований тирада, вкупе с оскорблениями, но он молчит.

Пауза как-то неловко затягивается.

— Ты еще тут? — прерываю повисшее молчание.

— На мой юбилей, я надеюсь, ты придешь? — неожиданно выдает отец.

Я на мгновение даже дар речи теряю. Не понял.

— Ну, чего молчишь? — бубнит недовольно.

— Приду. С Машей, — специально подчеркиваю этот момент.

— Это я уже понял. Не опаздывайте, — бросает коротко и отключается.

А я еще несколько секунд тупо таращусь на экран, в попытке понять, что это сейчас было. Просто так отец никогда и ничего не делает.

От размышлений меня отрывает стук в дверь.

На телефонном звонке вечер сюрпризов не заканчивается, открываю дверь и на натыкаюсь на Машу.

Девчонка уже успела переодеться и теперь стоит передо мной в простеньких домашних штанишках и футболке, держит в руках контейнер и смотрит на меня своими зелеными глазищами.

— Тут слишком много, я одна не съем, не хотите со мной? Корицы тут нет, я на состав посмотрела, когда заказывала.

Нет, все-таки она долбанутая, но вместо того, чтобы наорать на нее и прогнать восвояси, я отхожу в сторону и произношу:

— Входи.

Маша

Утро будит меня… Голосом Смолина?

Еще мало что соображая, я распахиваю веки и резко сажусь на кровати. Голова от внезапного перепада давления начинает кружится и перед глазами вспыхивают искры. Меня слегка мутит от подкравшийся тошноты, а желудок, что-то недовольно проурчав, сжимается в легком спазме.

Картинка перед глазами все еще плывет, но несмотря на это мне удается разглядеть очертания комнаты. Требуется меньше двух секунд на осознание: я не в своем номере.

Мой меньше и мебель в нем другая. Не то чтобы я хорошо успела осмотреться у себя и запомнить все детали, но я пока не сошла с ума, чтобы перепутать номера.

И вообще, мой — однокомнатный!

Когда голова перестает кружиться, а расплывчатая картинка приобретает четкость, я позволяю себе пробежаться взглядом по окружающей обстановке. Большую часть пространства занимает огромная кровать, даже для двуспалки она буквально громадная. По обеим сторонам кровати располагаются две небольшие тумбочки с выдвижными ящиками, в противоположном углу стоит большое черное кресло.