— Наш маркетинговый зашивается, много проектов, а отдел самый маленький.

— Не проще расширить?

— Сейчас не проще, и потом, решения начальства не обсуждаются.

— Поняла, заткнулась.

— Степаныч решил, что проще повесить на них отдельный проект, чем размазывать между нашими. Ясно? — последнее слово он произносит с нажимом.

— Да ясно-ясно, я с первого раза поняла, — в этот момент я делаю неудачное движение, — ай…

Плечо простреливает судорогой, жмурюсь от боли.

— Ты чего?

— Мышца, защемило, не знаю, судорога, — мне просто больно.

Он тяжело вздыхает, обходит меня, встает за спиной и кладет руки на мои плечи.

— Не дергайся, — командует, когда в вздрагиваю от его прикосновения, — сиди спокойно, — продолжает командовать, пока его пальцы творят какое-то волшебство.

Я понятия не имею, как ему это удается, но боль почти сразу сходит на нет, и я ловлю себя на мысли, что не хочу, чтобы он убирал руки.

Мамочки, ну что со мной творится?

— Спасибо, — выдавливаю с трудом и давлю в себе стон разочарования, когда он убирает руки.

— Легче?

— Гораздо, — отвечаю честно.

Он кивает, как-то быстро меняется в лице, а когда из кабинета раздается рингтон его мобильника, быстро удаляется к себе, не сказал больше ни слова.

— У себя? — раньше я не знала, что можно ненавидеть голос.

Но после того, как жизнь подкинула нам Альбину, узнала. Оказывается можно.

Хотя, положа руку на сердце, в Городецкой я ненавидела буквально все.

Начиная голосом, заканчивая профессионализмом.

Каюсь, но как же мне хотелось, чтобы она и ее подчиненные хоть раз облажались и вызвали гнев босса.

Но нет же. Ни разу.

Эту гадину можно было бы назвать идеальной. Если бы не корона размером с пятиэтажный дом и уверенность в своем превосходстве, которое она, почему-то, демонстрировала только мне.

Хотя, собственно, я прекрасно знаю почему.

В том, что эта пигалица положила глаз на Смолина, у меня не было никаких сомнений.

Чего только стоили мгновенные перевоплощения из мерзкой высокомерной суки в услужливого, предельно вежливого профессионала, почти невинно хлопающего явно нарощенными ресницами.

И какое мне дело до ее ресниц?

— Нет, — отвечаю сухо, не отрывая глаз от экрана.

— Когда вернется?

— Он передо мной не отчитывается.

— Это просто невероятно, — разводит руками, — уровень непрофессионализма просто зашкаливает.

— Что простите?

— Я говорю, удивительно, как он вообще с тобой работает. Моя помощница всегда в курсе, где и когда я буду…

— Отлично работает, — прерываю поток ее бессмысленного словоблудия.

— Что? — она теряет нить разговора.

— Я говорю, Вячеслав Павлович со мной отлично работает, вот уже больше полутора лет, всем доволен, в вашей оценке явно не нуждается. Если у вас по этому поводу есть какие-то замечания, вы можете высказать их ему лично, уверена, он с удовольствием вас выслушает.

Даже слой тонального крема не скрывает выступившие у нее на лице красные пятна.

Несколько раз она беззвучно открывает рот, видимо, охреневая от моей дерзости.

А нечего брать на себя больше, чем можешь унести.

— Я должна согласовать макет проекта.

Вот интересно, как ей удается быть абсолютно сдержанной со всеми остальными, и превращаться в капризную истеричку наедине со мной?

Мне этот билет счастливый за какие такие заслуги выпал?

Нет, я же не совсем дура, понимаю, откуда ноги растут. Она свой глаз на Смолина положила, а во мне явно видит соперницу, даже не имея на то оснований.

Классика ведь.

Босс и секретарша. А как иначе-то?

Впрочем, у нас с ней взаимно. Правда, в отличие от нее, я-то знаю, что Смолину она не интересна, как бы ни старалась.

Он просто не замечает.

Держится подчеркнуто вежливо и сухо.

Однако ее попытки его захомутать и абсолютная уверенность в собственной неотразимости меня порядком раздражают.

Мне просто физически противно, иногда до зубовного скрежета хочется вцепиться этой стерве в волосы.

— И что я по-вашему должна сделать? — я уже реально из последних сил держусь, чтобы не послать ее на китайскую гору.

Ну серьезно, не может же она не понимать, как глупо сейчас выглядит.

И, наверное, она бы нашла, что еще сказать, но от продолжения меня спасает появившийся Смолин.

Правда, радость моя длится не долго.

Завидев его, я тут же подскакиваю с места.

— Что… что произошло?

В ужасе таращусь на босса. Выглядит он так, словно его поймали и избили. Растрепанный, с рассеченной бровью и ссадинами на добрую половину лица.

Плащ и костюм измазаны в грязи.

Альбина собирается что-то сказать, но он останавливает ее одним жестом.

— Не сейчас, — добавляет резко и идет в кабинет.

Мне честно, пусть и совершенно по-детски, хочется высунуть язык, но я конечно ничего подобного не делаю.

Просто иду в кабинет вслед за боссом, не дожидаясь приглашения.

Да и пофиг, мне сейчас важно только его состояние.

Захлопываю дверь почти перед самым носом Городецкой и плевать, что она об этом думает.

Босс, к счастью, меня не прогоняет. Даже позволяет помочь.

— Что с вами случилось? — спрашиваю, перебрав уже все возможные, самые плохие сценарии: избили, ограбили, конкуренты кого-то натравили.

Ну в общем, вся криминальная хроника за тридцать секунд.

Забираю у него плащ и пиджак, отбрасываю их на кожаный диван.

— Все нормально, производственная травма, — отвечает не сразу, только когда замечает выражения моего лица.

— В смысле? — наблюдаю, как морщась, он начинает расстегивать рубашку, и замечаю теперь, что разодрана у него не только щека, но и ладони.

— Дайте я, — убираю его руки, он не сопротивляется, позволяет.

У меня пальцы вмиг холодеют и немеют, трясущимися руками расстегиваю пуговицы.

— Так что произошло? — спрашиваю, чувствуя, как меня хорошо так потряхивает.

Не ожидала я увидеть его в таком виде.

— Плиты с крана сорвались, — я замираю в ужасе, расслышав сказанное, — все нормально, как видишь, я успел отпрыгнуть. Все хорошо, может продолжишь? — указывает на оставшиеся пуговицы.

— Да, простите, — расстегиваю рубашку полность, помогаю снять ее тоже.

— Вам в больницу надо, — произношу испуганно.

— Мне в душ надо.

— Но…

— Прекрати, все со мной хорошо, — он разворачивается, открывает дверь, ведущую в его личную ванную комнату.

Я, задумавшись, без задней мысли иду следом.

— Маш.

— Что?

— Серьезно? Ты посмотреть хочешь или помочь?

— А, ой.

— Аптечку достань пока, — блин, сама могла бы догадаться.

Киваю в ответ, вылетаю из ванной, и возвращаюсь в приемную. К своему удивлению застаю в ней Городецкую. Альбина сидит в кресле, непонятно чего ожидая.

— Что случилось? — спрашивает в слегка истеричной манере.

Я ничего не отвечаю, просто игнорирую эту назойливую муху, и иду к шкафчику, в котором хранится аптечка.

Достаю весьма увесистую сумку, в которой чего только нет, и направляюсь обратно в кабинет.

— Ты меня слышишь вообще? — пигалица преграждает мне путь и вот на этом моменте мое терпение летит к чертям собачьим.

— Слушай ты, — хватаю ее за плечо, — сейчас вообще не до тебя, просто отвали. Уйди отсюда, — резко дергаю ее в сторону, и прохожу в кабинет.

Босс в душе возится недолго. Выходит в одних боксерах, а я ловлю себя на мысли о том, что откровенно на него пялюсь.

Блин.

Не опускать глаза, не опускать глаза.

От греха подальше, поворачиваюсь к нему спиной, и иду к столу.

Делаю вид, что меня очень интересует содержимое аптечки, пока Смолин выбирает, чем прикрыть свою наготу.

Прикрывается он кстати не полностью, только джинсы натягивает.

Откуда у него тут джинсы?

С совершенно невозмутимым видом садится за свой стол, тянется к аптечке.