Опять же, три года назад, когда Алексей Ярославович только прибыл в Старгород, времена были тяжёлые. Лето перед тем было дождливым, зима на редкость холодной, а весна словно задержалась где-то в тёплых краях. Оттого и первый бал Ховрина был, прямо скажем, скромным. В прошлом году погода землепашцев порадовала, голода не случилось, да и купцы, оценив возможности большого торга, заранее готовились, оттого и ярмарка удалась на славу, а на балу у непривычного к роскоши зрителя глаза слезились от блеска драгоценных каменьев и яркости нарядов. А уж этим годом… И осень была, словно по заказу, и снег лёг до морозов, укрыв белым одеялом озимые. И весна-красна пришла вовремя, напоив землицу дождями и согрев её жарким солнцем. Да и лето по всем приметам обещало быть хоть и жарким, но не засушливым, а значит, и урожай ожидался славный.

Крестьянствующий люд, для вида недовольно ворча, чтобы не сглазить, не спугнуть капризную удачу, спешно расширял амбары под хранение пшеницы и ржи. В лесах было полно дичи, с болот охотники возами везли битых гусей и уток, а иной раз баловали и кабанятинкой. В реках рыба чуть ли не сама прыгала в лодки рыбакам, а разноцветной икрой можно было накормить весь город.

Как же тут не славить доброго князя Ховрина, принёсшего удачу? И сам он зело разумен не по годам, и войско у него храброе, и воеводы умелые. И царь-батюшка родича своего любит, и мытари не зверствуют, а что ещё надо? Да только и надо, чтобы встретиться всем миром, да повеселиться от души, наполняя кубки пенными напитками Руси, тягучим тёмным вином Юга или даже, но это уж чисто ради интереса, теплой сакой Востока.

Разумеется, за княжьим столом сидят не все подряд, а лишь самые уважаемые, родовитые и знаменитые. Да и на территорию дворца губернатора, выстроенного заморским зодчим из далёкой Италики, пускали далеко не каждого. Приглашения, введённые новым губернатором, вступившим в должность как раз три года назад, стали великой ценностью. Ими хвалились, их хранили дома, как доказательство близости к верховной власти.

Ну, а кому не досталось места среди князей и бояр, могли насладиться невиданным доселе проходом приглашённых счастливчиков в замок губернатора. По повелению Ховрина, от самых ворот до высоких дверей была расстелена красная дорожка, по которой гости не спеша шествовали к дому гостеприимного хозяина, заодно имея возможность покрасоваться перед зеваками, которых ради такого зрелища скопилось немало.

Совсем рядом с распахнутыми воротами, стояла парочка таковых, обмениваясь мнениями. Молодой парень был черняв, невысок, с редкими, не желающими густеть усиками и такой же куцей бородёнкой. Одет он был празднично: в степную атласную рубаху голубого цвета навыпуск, со стоячим воротником и застёжками на плече, и широкие галифе, чёрные, в белую полоску. Рубаху подпоясывал добротный кожаный пояс с блестящей пряжкой, на голове парня был лихо заломленный набок картуз, из-под которого торчал чуб. Но главным украшением парня были яловые сапоги, новые, добротные, тщательно смазанные. Парня звали Афанасием, этой весной он стал не просто учеником и помощником сапожника, но и единственным наследником умершего деда Пантелея, державшего лавку и мастерскую в Коленном переулке. Руки Афанасия были в несмываемых пятнах краски, с многочисленными шрамами от дратвы и ножа, но никого такие тонкости не смущали.

И меньше всего на это обращала внимание его спутница, невысокая крепкая девица, курносая и веснушчатая, как перепелиное яйцо. Пелагея уже год жила в доме свёкра на положении прислуги после того, как её муж, Вильк Весло, утонул на сплаве, оставив её вдовой, да ещё и бездетной. Потому-то она и была сейчас здесь, с давним знакомым, перебравшимся в город Афоней, которого она в детстве гоняла по деревне, и который теперь вдруг превратился во вполне себе взрослого парня. К тому же, у него был свой дом, хоть и небольшой, зато в столице, и своё дело, приносящее стабильный доход.

Пелагея, разумеется, свои мысленные расчёты не озвучивала, но на приглашение погулять ответила согласием. И то, не сидеть же рядом с напивающимся свёкром в кабаке, не обсуждать же «глупой бабе» перспективы плотогонов этим летом. Вместо этого скучного занятия она принарядилась, как могла, и с независимым видом пошла рядом с Афоней, который ужом вился вокруг давней знакомой.

Они уже прошлись по улицам Старгорода, и Пелагея, до того не видевшая не то что столицы, но даже и города, чуть не потеряла маску равнодушия, которую старательно держала с момента начала прогулки. Делая вид, что все окружающие чудеса ей ну вот совершенно безразличны, она степенно вышагивала по деревянному тротуару, высокомерно сплёвывая кожуру кедровых орешков себе под ноги, и пыталась ненавязчиво вызнать нынешний доход и перспективы возможного жениха. Пока всё складывалось вроде бы, как надо. Афоню дед обучил хорошо, свидетельством тому был небольшой, но справный дом, внук выглядел парнем работящим и не шибко пьющим, глаза у него были ясные, руки не тряслись, а изо рта не воняло. Да и зубы были крепкие, не то что у свёкра. Так что она даже позволила иногда себя приобнять, впрочем, тут же давая ухажёру по рукам.

— Ну, как тебе, Пелагеюшка? Ндравитца? Хорошее я местечко тебе нашёл? От ворот совсем недалече. У вас в Малиновке такого не увидишь.

— Энто да… Слышь, Афоня, а чего энто кареты на двор не пущщают-то, а? Вроде, тятя говорил, раньше господ прям к крыльцу подвозили.

— Да вишь ты, слышал я, что о прошлом годе одна барынька ногу подвернула, да и наземь брякнулась, прямо в дерьмо конское. Ну, что ты! Нос разбила, руки в навозе, платье порватое… Ужас, как она там орала, говорят. И весь вечер к ней ни один кавалер не подошёл, потому как воняло от неё.

— Хе-хе, под ноги смотреть надо!

— Тише ты, а то услышит кто… Говорят, знатная бабёнка была, из самого Китежа, чуть ли не царёва дочь. Но про то точно не скажу, можа и врут. Вот, чтоб навозом на балу не воняло, князь и пораспорядился ковры настелить.

— Ну, ежели так, то да, разумно. Да и удобно глядеть на них, хоть и через решётку, а всё видно. Богато одеты, богато… Деньжищ, поди, потратили… А важные какие, страсть прямо! Эй, а ну отодвинулся, чего прижался-то? Ишь, чего удумал!

— Да эт я для секретности, Пелагеюшка, чтоб на ушко тебе. Ты на этих барей не смотри, эт так себе, шелуха обычная. Чего сказать-то хочу, ты послухай. Но энто только между нами, да? Так вот, слух идёт, что два царских пса, князья Барбашин и Котырев, опять отличились. Нашли, говорят, логово чернокнижника, взяв того с поличным.

— И чё?

— Слыхала про графа Виталиано? Да-да, того самого старого хрыча, из которого песок сыпался, и который уж десяток лет из своих земель нос не высовывал. Так вот, граф сей провёл ритуал тайный, и Призвал ажно два десятка жертв со Старой Земли!

— Врут, поди…

— Да вот те крест, Свет свидетель, пусть Аллах меня языка лишит, ежели вру хоть одним словом! Два десятка, не сойти мне с этого места! Не, кое-кто гутарит, что там и все три было, но мы ж с тобой не дети малые, во всякие враки не верим, верно?

— Да по мне хоть бы и три, всё едино.

— Да ты слушай, энто ж исчо не всё! Говорят, что граф был такой силы колдун, что чуть не все призванные девками были!

— А вот скажи… Я слыхала, они голышом в наш мир прибывают, верно ли? Что, и девки тож?

— Истино так! Все, как одна, молодые да красивые, таких и на рабском рынке не найти, что б мне провалиться, ежели вру! И граф этот, ну… Сама понимаешь, время терять не стал, ну и…

— Чё?

— Да попользовал чуть не десяток баб за раз!

— Охти мне, срам-то какой! Брешешь, поди? Афонька, ты мне гляди, я ж твою натуру разнузданную наскрость вижу. И куда опять руки распустил, а ну убрал!

— Собаки брешут, а я взаправду говорю. Мне сват дедова кума говорил, а тому сосед проболтался, который муж евоной сестры, он у князя в дружине ходит… Да ты помнишь его, поди, Векша, здоровый такой… Нет? Ну ладно, не суть. Так вот, тот Векша сказал, что когда они графа кончали, тот словно отрок безусый был. А полюбовница его, баронесса Далия Плио, так и вовсе девицей стала, только в пору вошедшая, так-то вот. Она тоже отличилась, ага. Говорят, пятерых здоровенных мужей «заездила», они прям под ней Единому души отдали, ей даже не пришлось резать их.