Позади актрис торчал молодой красивый парень, в джинсах, кожаной куртке поверх обычной белой майки. Марлон Брандо. Нет, ну надо же… Сегодня у нас прямо вечер знаменитостей! Красота Брандо была какая-то животная, можно сказать звериная. Даже когда он улыбался. А выдавал улыбку он нон-стоп. Вон как зайки вокруг него вьются!

Мы познакомились, сфотографировались все вместе у елки, потом я отдельно с Монро. Она была само очарование. И немного пьяна! Как и Ван Дорен, кстати. Увы, за обеими дамами плотно следил Блаустин. И он то, кстати, был полностью трезв. От бокала шампанского от заек даже отказался…

Китти явно тоже поняла, что дамы подпили, почти сразу взяла меня под локоть, прошептала — Подбери слюни! Капают.

— А что? Видно? — так же тихо ответил я

— Еще как. Особенно, когда Мэрилин забрала у тебя трость, позировала с ней, поглаживая.

Ну да, фаллический символ.

— Ладно, поднимаемся на крышу. Посмотрим, чем все это закончится…

Ван Дорен

На крыше уже было плотно — двести с чем-то гостей сгрудились у бара, у фуршетных столов, у края, откуда открывался вид на ночной Лос-Анджелес. Гирлянды горели. Звёзды и полная Луна тоже старались, светили. Брукс приглушил музыку до фонового джаза — что-то лёгкое из Перси Фейта.

Я взошёл на небольшое возвышение у диджейского пульта, обернулся. Пять «заек» выстроились за моей спиной полукругом — ровно, как солдатики на параде, с выправкой, которую Полли в них вколачивала по три часа в сутки. Ну кроме Долли, конечно. Чёрные корсеты, белые манжеты, ушки, хвостики. Восемь ножек в чёрных чулках, улыбки до ушей. Я взял у Брукса микрофон, обернул шнур вокруг руки. Микрофон щёлкнул, ожил.

Гости постепенно стихли, лица — обращены ко мне, много ответных улыбок. Мэрилин — впереди всех, у самого возвышения, лицо как у ребёнка перед фокусником. Ван Дорен — рядом с ней, уже с бокалом шампанского. Вторым? Или третьим? Глазки то блестят! И куда пропала вся скандинавская холодность? Брандо — позади, стоит, сложив руки на груди, с тем особым насмешливым прищуром. Эстер — где-то в средних рядах, ее практически не видно. Зато я увидел Рейчел. Девушка не решилась подходить ко мне с Китти во время встречи гостей внизу — я общался с Монро. Ларри, шепнув мне, что тренера Сида в городе нет, как и миссис Сильверстоун — они уехали на Рождество к родственникам, быстро провел ее наверх, она лишь помахала мне рукой. Но потом

Я заговорил.

Сказал, что рад видеть всех у нас в этот декабрьский вечер. Что три месяца назад на этом самом месте была пустая крыша, и никто из нас не верил, что уже к Рождеству на ней соберётся такое сообщество. Что «Ловелас» — это не просто журнал, это идея. Идея о том, что мужчина имеет право жить красиво, читать умное, смотреть на красивое и не стесняться этого. Что мы открываем новую эру — эру стиля, удовольствия и хорошего вкуса. Поблагодарил всех, кто работал над декабрьским номером, кто помог нам с допечаткой, кто привёл к нам сегодня своих друзей. В этом месте я помахал владельцу типографии Самуэлю Филлеру. Тот сразу стал пунцовым, скосил глаза на Долли.

Я поздравил всех с наступающим Рождеством — пожелал тёплых вечеров с близкими, добрых праздничных столов, рождественского чуда — каждому по его вере. Заодно поздравил с наступающим Новым годом — пожелал, чтобы пятьдесят третий год для каждого был годом удачи, любви, успеха в делах, новых проектов, новых радостей.

И в самом конце — поднял бокал и сказал просто: за «Ловелас», за всех вас, за нас.

Хлопали долго, громко. Я повернулся, махнул рукой парню из «Бербанк Пиротехникс». Тот побежал к своим треногам.

Через десять секунд первый залп ушёл в калифорнийское небо.

* * *

Салют был мощный. Не маленький — не «бенгальские огни на рождественской ёлке», — а полноценный, минут на пять, с тремя залпами в воздух, каждый — в три-четыре цвета, с россыпью золотых искр, с зелёными «пальмами», с красными «гвоздиками», с финальным белым «фонтаном», который, кажется, разглядывали во всем Беверли-Хиллз. Эх, не догадался сделать еще мощный прожектор в небо, а то и пара. Ну да какие наши годы, успею…

Всё это — в декабрьском небе над Голливудскими холмами, с подсветкой далёкого горизонта от уличных фонарей Уилшира, с отражениями в окнах соседних зданий.

Я нарочно поставил его на десять минут девятого, а не на полночь, как делают на других вечеринках. Логика простая: до полуночи гости начали бы разъезжаться. Кто-то поехал бы в «Мокамбо», кто-то домой, кто-то ещё куда. Если бы салют был в двенадцать — половина бы его не увидела. А так — салют становился частью самой вечеринки, её началом.

Гости замерли у края крыши, головы запрокинуты. Гирлянды над ними — мерцают. В небе — красное, зелёное, золотое. Лица гостей в этом свете становились то красными, то зелёными, то золотыми — как маски в каком-то странном языческом театре.

Мэрилин вцепилась в локоть Ван Дорен и громко ахала на каждый залп: «Ой!.. Ой!.. Ой!..» — как маленькая. Ван Дорен молчала, но смотрела в небо так, как, я подозреваю, в её Скандинавии не смотрят даже на северное сияние.

Финальный залп — белый «фонтан», расходящийся по всему небосводу — гулко лопнул высоко-высоко, и в наступившей секундной тишине я услышал, как Мэрилин выдохнула. Потом загремели новые аплодисменты, Брукс врубил музыку.

Вечеринка началась.

* * *

Я двинулся через крышу — медленно, не торопясь, как и положено хозяину. Подходил к одной группе, к другой, светские разговоры, улыбки… Ни с кем долго не задерживался, я тут на работе, а не развлекаться. Хотя нет, да нет, на голые коленки Монро гляну. А потом еще и на попку Ван Дорен. Очень фактурная актриса!

У бара стояла группа киношников — Уайлдер, Преминджер, ещё двое продюсеров «MGM», имена которых я уже забыл. Пили виски. Курили сигары. Говорили громко, перебивая друг друга — обсуждали, что будет с Голливудом при новом президенте.

Эйзенхауэр был избран месяц назад. Республиканец, генерал, фигура для культуры пустая. В каком направлении он повернёт «творческие салазки» в стране никто не знал. Это только кажется, что Голливуд свободен в творчестве. Любой, кто проработал в этом городе хотя бы год, понимал: половина того, что снимается, — снимается с оглядкой на Белый дом. А то и вовсе под заказ. И все это работает исподволь — тонкие сигналы, неформальные встречи, вычеркнутые из бюджета сценарии или даже отдельные сцены из скриптов.

— А никто не повернёт, — сказал один из «MGM». — Айк — солдат, ему похрен.

— Зато у него есть Никсон, — мрачно отозвался второй. — А у Никсона — комитет Маккарти.

Уайлдер поморщился.

— Чаплин.

— Да, так и есть, — кивнул первый.

Чарли в эти месяцы был у всех на устах. Великий актер в сентябре уехал в Англию на премьеру «Огней рампы», и ему по приказу из Вашингтона аннулировали въездную визу. ФБР открыло против него расследование за «коммунистические симпатии» и «аморальное поведение». Чаплин публично сказал, что в Америку не вернётся. Сейчас сидел в Швейцарии, в Веве, на берегу Женевского озера, и поливал Штаты. Заслуженно, надо сказать. Голливуд об этом гудел. Каждый примерял себя на его место. Ляпнешь не то, снимешться не там и огреби черную метку.

— Не прыгал по указке, — сухо сказал Преминджер. — Вот и получил.

— Получил, — согласился Уайлдер. — И каждый из нас тут стоит и думает: а я-то — прыгаю или не прыгаю? И достаточно ли высоко

Все четверо одновременно выпили. Я тоже выпил — свою минералку. Мне напиваться нельзя, нужно быть очень внимательным. Воцарилась пауза.

Преминджер повернулся ко мне.

— Кристофер, а у вас какие взгляды? И раз уж спросил, у вашего нового журнала. Куда вы себя позиционируете? Правее или левее? За «новый курс» Рузвельта, за «справедливый курс» Трумэна или за «никакой курс» Эйзенхауэра?