Сначала слегка — так, как трясёт поезд, идущий по старым шпалам. Потом сильнее. Самолёт дёргался, будто кто-то снаружи хватал его за крылья и тряс, пробуя на прочность. Несколько дам в салоне негромко взвизгнули.

Из динамиков над головой раздался спокойный, профессиональный голос командира:

— Дамы и господа, мы входим в зону турбулентности. Пристегните ремни, сохраняйте спокойствие. Это не продлится долго.

Анжелика и вторая стюардесса быстро прошли по салону, проверяя ремни у каждого пассажира.

— Мистер Миллер, у вас всё в порядке?

— Без вашей фотографии в бумажнике? Конечно, нет!

— Шутник!

Турбулентность я нормально переношу — летал и в худшее. Гвидо бледнел заметно сильнее, чем мне бы хотелось увидеть в своём телохранителе, но молчал стоически. Я достал портфеля пачку писем и приглашений, которую Долли сунула мне днем со словами «почитай, это всё срочное».

Вот сейчас и почитаю. Пока трясёт — хоть отвлекусь.

Первая дюжина писем была стандартная. Угрозы. Я уже привык — такие приходят пачками каждый день. Жирным карандашом на дешёвой бумаге, почерк, как правило, старика лет семидесяти, с ошибками в каждом втором слове. «Порнограф, будьте прокляты», «Мы вас найдём, грешник!», «Бог видит всё», «Ваша мать плакала, когда родила вас» — и в таком духе. Один особенно старательный автор из Алабамы приложил к письму окровавленное лезвие бритвы. Какой выдумщик…

Следующие пятнадцать писем были наоборот — просьбы. Люди со всей страны писали мне с просьбой прислать журнал лично, с автографом, по почте. Многие вкладывали в конверт один доллар — смятый, иногда даже рваный, — в надежде, что я пойму намёк. Один мужик из Вайоминга, судя по адресу отправителя — с фермы под городом Каспером, — вложил даже два доллара. Письмо у него было коротким и трогательным: «Мистер Миллер, у нас в Каспере ваш журнал не продают, киоскёр отказывается брать. Прошу — вышлите один экземпляр наложенным платежом или за эти два доллара. Мне шестьдесят два года, я одинок, жена умерла в сорок восьмом, детей нет, собака есть. Очень хочется посмотреть на красивых девушек перед сном. Спасибо». Я сложил его письмо отдельно — надо будет поручить Долли отослать ему обязательно журнал. Бесплатно. И ещё пару номеров в придачу, как выйдут.

А потом я добрался до самых интересных конвертов — тех, что Долли заботливо перевязала отдельной красной ленточкой и надписала сверху: «Приглашения».

Я развязал ленточку. В руках оказалась пачка сантиметра в четыре толщиной.

Я начал их перебирать — и у меня постепенно поднялась бровь. Потом вторая. Потом я тихонько присвистнул.

Уоррен Битти — пока что второразрядный актёр, но с именем и с тусовкой. Приглашал на вечеринку в свой дом на Малхолланд-драйв 22-го декабря.

Сэмюэл Голдвин — один из партнеров этого скандалиста Майера из «Метро-Голдвин-Майер» — звал на корпоративный приём на киностудии в Калвер-Сити 20-го декабря. Отдельной строкой: «Будем рады видеть вас с вашими мисс „Ловелас“, если это уместно».

Ага, зайчиков хотят. В корсетах и с чулками…

Джек Уорнер — хозяин «Уорнер Бразерс». Приглашал 21-го декабря, личный вечер у себя на вилле в Беверли-Хиллз. В приписке от руки: «Кит, думаю, ваши девушки украсят любой зал. Жду.» Это было совсем круто. Космос.

В конце и я и вовсе обалдел.

Уолт Дисней — приглашал на официальный рождественский приём своей студии 18-го декабря. Неужели я познакомлюсь с великим мультипликатором? Да я на его Дональд Даке и Гуфи вырос! В приглашении была оговорка «без ваших девушек, пожалуйста, у нас семейный формат». Ну тут понятно — Уолт ревниво следит за репутацией своего «детского» бренда.

Был еще Даррил Занук — глава «Twentieth Century Fox». Приглашал на личную вечеринку 22-го декабря в ресторане «Шез-Жак». С двумя зайками, в униформе, уточнил он отдельно красным карандашом в углу конверта.

Я откинулся в кресле самолёта, и у меня на лице расплылась медленная, широкая, почти неприличная улыбка.

Ещё месяц назад Голливуд смотрел на меня как на какое-то отребье — взявшееся ниоткуда, печатающее голую Монро. Сейчас — меня зовут в свои дома самые влиятельные люди индустрии. Приглашают с моими девушками, с униформой, со всей атрибутикой «Ловеласа». То есть они хотят, чтобы на их рождественских вечеринках среди их гостей разгуливали зайки. Чтобы «Ловелас» украшал их приёмы. Чтобы все их знаменитые гости смогли на следующий день за обедом вскользь бросить друзьям: «Вчера у Джека Уорнера были кролики Миллера. Очаровательные девушки».

Это и есть признание. Это и есть пропуск в высшую лигу.

Я потёр руки. Гвидо повернулся ко мне:

— Что случилось, босс?

— Рождественское чудо, Гвидо, мы только что получили ключ от города.

— Ключ?

— Я объясню позже. Но если коротко — Голливуд взял нас в свою постель. Со всеми вытекающими.

— Это хорошо?

— Это просто замечательно.

Я дошёл до последнего конверта. Этот лежал в самом низу пачки, и Долли даже не положила его со всеми — он был засунут в отдельный прозрачный пакетик с запиской её почерком: «Кит, это пришло сегодня с курьером. Курьер сказал — лично. Я не открывала».

Конверт был дорогой — не канцелярский, а настоящий, из плотной кремовой бумаги с водяными знаками. На клапане сзади красовалась монограмма — изящная, стилизованная «H. H.», выполненная в золотой тиснёной прессе.

Я открыл конверт, и из него выпало приглашение — на картоне цвета слоновой кости, с гравированным текстом.

Мистер Говард Р. Хьюз приглашает мистера Кристофера Миллера на приватный рождественский приём вечером 23 декабря в 20:00 Резиденция: Беверли-Хиллз, Бенедикт-Каньон Приглашение на трех персон.

А внизу, от руки, синими чернилами — знакомым рваным почерком, который я видел всего один раз в жизни:

Кит, помню о тебе. Твой взлёт меня не удивляет — я его ждал. Будь у меня 23-го. Есть разговор. Г. Х.

Турбулентность за бортом закончилась. Самолёт выровнялся. Небо за иллюминатором начало темнеть — мы летели на восток, и ночь на нас накатывала быстрее, чем обычно.

Я смотрел на карточку от Говарда Хьюза и чувствовал, как в груди у меня поднимается то особое, ровное, тихое тепло, которое приходит не от виски и не от женщин, а от понимания — вот оно, вот тот самый момент, когда всё складывается. Когда все кусочки пазла наконец-то начинают совпадать по форме и по цвету.

Богатейший человек Америки. Авиационный магнат, кинопродюсер, инженер, эксцентрик, затворник. Человек, который однажды разбился на своём собственном прототипе самолёта в Беверли-Хиллз и выжил. Человек, у которого своя студия — RKO. Человек, у которого контакты в ФБР, в Пентагоне, в аэрокосмической промышленности, в нефтянке, в банках.

И этот человек пишет мне «помню о тебе». А уж как я помню о нем… Один боулинг девушками в коридоре отеля чего стоил!

Я убрал все приглашения обратно в портфель. Оставил себе только карточку Хьюза — переложил её во внутренний карман пиджака, туда же, где лежали номера Монро и телефончик Анжелины. Архив пополнился.

— Гвидо, — сказал я. — Мы с тобой, конечно, летим в Новый Орлеан за деньгами. Если найдём — отлично. Если нет — тоже не катастрофа. Отдохнем, прошвырнемся по тамошним клубам.

— А если найдём?

— Тогда у «Ловеласа» с января начинается совсем другая жизнь. И все эти приглашения из голливудских дворцов, — я похлопал себя по портфелю, — станут просто вежливыми открытками. Не они нас, а мы их будем приглашать. И они будут бежать к нам, теряя штаны.

— А если не найдём?

— Если не найдём — будем выкручиваться другими способами. У меня их ещё полдюжины в запасе.

Итальянец хмыкнул и закрыл глаза. Через минуту я услышал его ровное, глубокое дыхание — Гвидо заснул. Уважаю в людях это качество: умение засыпать в самолёте, в машине, в любом неудобном месте, за пять секунд. Это значит, что человек спокоен с самим собой и со своей жизнью.