— Вот эта, — наконец произнёс он, ткнув пальцем в фотографию. — Она мне нравится. Лицо хорошее. И волосы — как у моей дочки в молодости.

Я посмотрел. Пегги — крашеная блондинка, какая-то знакомая фотографа. Грудь четверка, большая. Но сама невысокая и с веснушками. Хороший выбор, надо сказать.

— Отлично. Договаривайтесь, — я кивнул девочкам. — Оформите всё как положено.

Если бы нам еще пяток таких тысячи долларовых рекламодателей в журнал, наш дефицит сильно бы подскоратился. Морковь… мнда. Я то думал, что мы будем двигать дорогие часы, машины, яхты… Но всему свое время. Пойдет пока и морковь.

— Да, мистер Миллер!

Хоакин снова встал, протянул мне руку.

— Спасибо. Слышал про вас всякое. Но вы нормальный человек.

— Нормальней многих, — согласился я и пошёл дальше.

* * *

Редакционная планёрка у Фреда была в самом разгаре. Я услышал её ещё из коридора — по гулу спорящих голосов, смеху и характерному звуку кофейных чашек, которые ставят на стол с излишней горячностью.

Я заглянул в ньюс-рум, увидел, как Синклер, стоял во главе стола и что-то объяснял, чертя в воздухе невидимые схемы. Вокруг него сидели журналисты: пять человек, четверо мужчин и всего одна женщина — Дженет. Высокая, плоскенькая и как говорится «с лица воду не пить». Единственный плюс — огромные, голубые глаза и густые ресницы. Говорила она писклявым голосом, постоянно краснела. Была она в редакции, что называется «на посылках». Принеси, подай, типа стажера. Вот и сейчас она сидела и стенографировать встречу.

Я зашел в комнату, сел справа от Фреда.

— Что обсуждаем?

— Тема второго номера, — сказал он сразу. — Вот сидим, ломаем голову.

— И что уже придумали?

— «Первые», — Синклер закурил сигарету. — Первая красавица страны…

— Первые деньги, — начали накидывать журналисты

— Первая машина…

Я слушал, как голоса перебивают друг друга, как тема обрастает вариантами — хорошими, скучными, неожиданными. «Первые» — это была хорошая идея. Сильная. Было в этом что-то настоящее.

Но чего-то не хватало. Чего-то живого. Человеческого. Того, что заставляет читателя оторваться от кресла и сказать вслух: «О, и у меня было что-то похожее!»

— «Первые» — хорошая тема, — согласился я. — Но нам нужны личные истории. Истории людей — мужчин и женщин — про первый раз.

Пауза.

Такая пауза, которая бывает, когда в комнате все всё поняли, но никто не хочет быть первым, кто это скажет вслух.

— Первый… секс? — Синклер формулировал осторожно, как сапёр.

— Именно. Красивые истории. Без пошлости, без грязи — живые, человеческие. У каждого оно было. И у каждого — по-своему. Это и есть то, чего не хватает нынешним журналам — настоящей жизни.

— А смешные можно? — подала голос Дженет из своего угла, не отрываясь от блокнота.

Все на нее с удивлением посмотрели.

— Ну давай, — согласился я. — Слушаем.

Дженет отложила карандаш. Поправила волосы.

— Это у меня случилось в шестнадцать лет. Родители отправили на всё лето в скаутский лагерь. Лагерь хороший, всё замечательно, только танцулек не было. Совсем. А мне хотелось. Ну и решила я как-то выбраться на местный взрослый дансинг в соседний город…

В комнате стало тихо — той особой тишиной, которая бывает, когда люди слушают по-настоящему. Такой откровенности никто не ожидал от этой тихони.

— Удалось пробраться. Я высокая — метр семьдесят — и выглядела постарше, чем была. Накрасилась еще. Меня сразу пригласили на медленный танец. Парень, взрослый, красивый. Я в восторге: первый раз на взрослом дансинге, и сразу внимание! Потом пошли на лавочку. Он меня обнял, поцеловал… Я думаю: вот класс! А он шепчет: пойдём в машину. У него «Бьюик» старенький на горке стоял.

Синклер аж забыл про сигарету. Все смотрели на Дженет.

— Сели на заднее сиденье. Он начал лапать, полез под юбку…

Журналисты переглянулись. Кто-то немного покраснел. Кто-то наоборот — прикрыл лицо папкой. Дженет лишь поправила волосы и посмотрела на всех с лёгким лукавством — как кошка, которая знает, что за ней наблюдают, и которой это совершенно всё равно.

— Ну, я ему дала. А в самый ответственный момент — «Бьюик» снялся с ручника от наших… плясок. Тихонько так покатился под горку. А там внизу пекарня. Ну мы со всей дури и влетели прямо в витрину!

Смех начался сначала у Фреда — он просто не смог сдержаться, — потом перекинулся на остальных, как пожар в сухую погоду.

— Слава богу, людей не было — вечер уже, пекарня закрыта, — продолжала Дженет спокойно, перекрывая смех. — Вылезаем голые. Голова кружится. Всё в муке. Вот так лишилась девственности.

Хохотали все. Я тоже — впервые за много дней по-настоящему, от живота.

— Годится, — сказал я, когда немного успокоились. — Фред, запиши. Пустим в юмористическую рубрику. Дженет, ты молодец.

— А что потом было? — не выдержал Синклер. — Ну, после пекарни?

Дженет вздохнула — с той интонацией, с которой вздыхают люди, вспоминая несправедливость мироздания.

— Отмылась кое-как, оделась. Пришла обратно в лагерь — а там меня уже вожатый поджидает. Суровый такой дядька, весь в добродетелях. Ну что, говорит, нагулялась? И едва ли не развратной женщиной меня называет. Назавтра — весь лагерь построили. Меня при всех отчитали за самовольную отлучку и выгнали.

— Из лагеря? — уточнил Синклер

— Из лагеря, — подтвердила Дженет. — Я потом несколько дней плакала. Удовольствия, считай, не получила, и ещё из лагеря с позором выгнали. Обидно вдвойне.

Так что этот первый раз я запомнила навсегда.

Да, это было то, что нужно. Истории. Живые, настоящие, немного смешные и немного горькие — такие, какими они и бывают в жизни, когда никто не смотрит и не оценивает.

Я отступил на шаг и придирчиво оглядел свою работу. Большая карта Соединённых Штатов, купленная утром в картографическом магазине на Сансет-бульваре Ларри, теперь занимала почти всю стену напротив моего стола. Сорок восемь штатов — без Аляски, и Гавайев. Мэн, Вермонт, Нью-Гэмпшир на востоке, Вайоминг и обе Дакоты посередине, Калифорния, где я сейчас и находился. Красивая карта, в три краски, с мелким шрифтом названий и тонкими ниточками рек. Прикрепив карту, я взял первый отчет по продажам журнала и начал втыкать разноцветные булавки.

Начнём с хороших новостей — зелёные булавки в те штаты, где «Ловелас» разошёлся без сучка, без задоринки. Красные — туда, где полиция арестовала тираж или где журнал уже убрали из газетных ларьков со скандалом. Жёлтые — где продают, но из-под прилавка, шёпотом, как бутлегерский виски во времена Сухого закона.

Библейский пояс, южные штаты, методистские и баптистские твердыни — там голая Мэрилин вызвала, мягко говоря, нервные реакции у местных шерифов. А вот Нью-Йорк, Калифорния, Иллинойс, Массачусетс — эти проглотили журнал и ещё облизнулись.

Начал расставлять булавки.

Теннесси — красная. Тираж арестован в Мемфисе и Нэшвилле, окружной прокурор грозится судом, даже выписал повестку на мое имя. Миссисипи — ярко-красная, там газеты писать о нас не стали, просто изъяли и собирались сразу сжечь. Но «Салливан и партнеры» отбили первый натиск. Теперь идет тяни-толкай. Алабама — такая же. Джорджия — красная. Кентукки — оранжевая, половина штата за, половина против, продаётся тайком. Арканзас — красная. Оклахома — красная, ещё и ковбойская шляпа в нагрузку, сенатор штата лично поехал по округам гасить «моральную заразу». Мне аж смешно стало — в отчете было написано: «этот придурок поднял нам продажи в два раза. Люди специально искали журнал после его выступлений».

Спасибо, сенатор, не пропадай. Я тебе потом даже сделаю пожертвования в предвыборный фонд.

Техас — оранжевый. Там всё зависело от города: в Хьюстоне и Остине продавалось бодро, в Далласе арестовали одну партию, в Амарилло и Эль-Пасо вообще ни одной жалобы. Луизиана — интересно: Новый Орлеан — все арестовано. Вот тебе и город Марди Гра. Флорида — зелёная, как пальмы на Майами-Бич.