Спустился вниз. Мимо рецепции прошёл, не поднимая головы — портье даже не повернулся. Через холл, через двери — на улицу.

Холодный воздух тут же забрался под куртку. Я чуть прищурился от мокрого ветра и огляделся.

У бордюра, метрах в пяти от входа, стоял «Бьюик», модель «Скайларк» — серый, как линкор в тумане, с потёртыми боками и одной фарой, чуть косящей вбок. Дворники у него были разные — один новый, другой будто с другой машины. Бампер слегка погнут. Колёса грязные. Номера — спереди и сзади — заляпаны жидкой бурой грязью так, что прочесть можно было разве что одну букву и то с фантазией.

За рулём сидел Гвидо. В короткой тёмной куртке, кепке-восьмиклинке, надвинутой на брови, и в перчатках. Очень похож на то, как я одет. Просто братья близнецы.

Я обошёл капот, открыл дверь и плюхнулся на пассажирское сиденье. Внутри пахло старой обивкой, бензином и табаком.

— Ну ты даёшь. Где такое чудо нашёл?

— Маленькая контора на Канал-стрит, — он ухмыльнулся, показав щербинку в зубах. — У них две таких в углу гнили. Хозяин чуть не прослезился, что я её беру. Скинул двадцать долларов от радости.

— А номера?

— Сам догадался, — он выразительно поднял палец, — Раз уже едем в Эспланейд…

— Чую, ты не первый раз такое делаешь.

— Босс. — Он повернулся ко мне с искренним, почти оскорблённым выражением. — Плавали, знаем.

Я хохотнул, откинулся на спинку. Сиденье под мной просело сантиметра на два — пружины своё уже отслужили, но ехать можно.

— Ну, погнали.

Гвидо кивнул, повернул ключ. Стартер захрипел, прокашлялся — раз, другой — и мотор наконец завёлся, забормотав тем низким, чуть неровным басом, который бывает у старых движков, давно живущих на дешёвом бензине. Стрелка тахометра дёрнулась и встала на холостых.

Гвидо отпустил ручник, переключил передачу. Колёса крутанулись по жидкой каше из талого снега и грязи, прокрутились впустую — машина чуть присела назад. Гвидо мягче надавил на газ. Резина зацепилась, «Бьюик» дёрнулся, бросив из-под задних колёс две веерные струи бурой жижи на тротуар.

Мы вырулили на проезжую часть. Машина шла тяжело, ленивым ходом крупного зверя, не любящего просыпаться по утрам. Гвидо вёл её одной рукой, второй сдвинул кепку чуть пониже. Я тоже надвинул свою, поднял воротник куртки.

Снег за окном пошёл гуще. Хлопья ложились на лобовое стекло и тут же расползались в мутные кляксы под жалобный скрип разнокалиберных дворников. Город медленно поплыл мимо нас — серые фасады, мокрые витрины, редкие прохожие, ёжащиеся под зонтиками. Было видно, что Новый Орлеан готовится к Рождеству — я увидел пару искусственных елок, украшенных гирляндами, и даже вертеп с деревянными осликами, яслями…

Гвидо свернул на Рампарт-стрит, потом ещё раз. Светофор подмигнул нам зелёным.

— Долго ехать? — поинтересовался я, не поворачивая головы.

— Минут двадцать. Если без приключений.

Мы встали на перекрестке, глядя, как по обочине шлёпает в летних ботинках какой-то парнишка в тонкой курточке — нахохленный, замёрзший, не по погоде одетый. Снег усилился и я порадовался за нас. В такой снегопад нам будет легче спрятаться на улицах Нового Орлеана.

Чем дальше мы ехали, тем больше город терял лоск. Сначала исчезли витрины. Потом — фонари: у половины плафоны были выбиты камнями ещё в прошлой жизни. Дома менялись медленно, по одному — будто кто-то крутил ручку и из квартала в квартал убавлял в них достоинство. Свежая краска уступала место облезлой, облезлая — голому кирпичу. На стенах появились первые граффити в смысле искусства, а пометки, понятные только местным.

Снег шёл всё гуще. Хлопья валили зарядами, наотмашь, и в один из таких моментов «Бьюик» нырнул в белую кашу, как лодка в туман. Дворники еле справлялись. Гвидо приспустил стекло, чтобы лучше слышать, и в салон тут же ворвался запах горелого: дерево, тряпки, что-то ещё, кисловатое. Почти на каждому углу жгли мусор в бочках — тут это и обогрев, и сигнал «своим — сюда».

— Приехали, — сказал я, вглядываясь в адрес на углу. — Сбавь.

Гвидо притормозил. «Бьюик» прокатился по улице на холостых, тихо, как баржа по течению.

Дом стоял слева. Двухэтажный, деревянный, на высоком цокольном кирпиче — типичная архитектура старого Орлеана, только видавшая такие виды, что даже доски устали удивляться. Ставни кое-где висели на одной петле. Краска местами сошла до серого дерева. На крыше провалился кусок, заткнутый куском жести, прижатым кирпичом. Веранда тянулась вдоль всего фасада — длинная, на резных столбах, с перилами, наполовину выломанными.

Дом был заброшен. Только не совсем.

В двух окнах второго этажа горел свет — жёлтый, неверный, скорее всего от газовой лампы или вообще керосинка. У крыльца веранды, стояла бочка. В ней плясал огонь. Возле бочки топтались трое. Один негр, плечистый, в куртке; второй худой, лёгкий, в длинном пальто и вязаной шапке, со смуглым латинским лицом; третий тоже чёрный, ниже первого, в какой-то плотной накидке типа пончо, с чем-то длинным под ней — не то прутом, не то обрезом. Грелись. Передавали по кругу бутылку.

Через дорогу, у дома напротив — тоже бочка. И тоже трое. Только эти стояли молча, не разговаривали, и провожали нашу машину мрачными взглядами всё то время, пока «Бьюик» катился мимо.

Я смотрел прямо вперёд. Гвидо тоже. Кепки у нас обоих были надвинуты на глаза — сбоку лиц не разглядеть. Машина прошла мимо, тихо урча, и через полквартала Гвидо плавно прибавил газу.

— Видел, как смотрели? — буркнул он.

— Видел.

— Босс, это серьёзная публика. Не зеваки. Это часовые. Они все с пушками или дробовиками.

— Я понял.

Мы свернули за угол, потом ещё раз. Я молча прокручивал в голове расклад. Гвидо тоже молчал — в такие моменты он молчать умеет.

— Останови, — сказал я через минуту.

Он притормозил у длинного забора какого-то склада. Заглушил мотор. Стало слышно, как падает снег на крышу — будто кто-то рассыпает по жести соль.

— Слушай, — начал я. — Мне нужно попасть на веранду того дома на высоком цоколе. Не внутрь — на веранду. Я там кое-что в тайнике заберу и всё, сразу уехали.

Мы помолчали, потом я озвучил вариант:

— Может ночью будет проще? Когда эти «пехотинцы» разойдутся?

— Они не разойдутся — покачал головой Гвидо — Эти ребята тут не от холода греются. Они барыжат — травой, паленым ромом, может, ещё чем покрепче. Ночью у них основной поток клиентов. Ночью у этой бочки будет не трое — будет шестеро. И ещё трое во дворе. А может один на крыше с ружьем.

Ясно. Вторая смена.

— Хороший расклад…

— Поэтому надо сейчас. Пока снегопад. Видимость — метров пять…

— И как ты предлагаешь?

— Зайдём с обратной стороны. У этих домов всегда есть задний двор — кухонная дверь, чёрный ход. Пройдём через дом насквозь и выйдем на веранду со стороны фасада. Возьмём тихонько то, что надо, и тем же путём обратно.

Гвидо посмотрел на меня. Долго, внимательно.

— И лучше нам внутри никого не встретить. Если встретим — можно сразу получить ножом в печень. Или вообще пулю в голову.

— Тогда машину тут оставлять не стоит. Тут её разденут до рамы за двадцать минут. Припаркуем ее за квартал — там жилые дома, там посветлее, там хоть кто-то из окон смотрит.

Гвидо завёл «Бьюик», прокатил его ещё квартал, заехал в карман у каких-то трёхэтажек. Вышли. Итальянец запер машину, постоял секунду, глядя на неё с беспокойством, с какой смотрят на породистую собаку, которую оставляют у магазина.

— Если угонят, — сказал он, — Залог пропадет.

— Это такая ерунда, о которой пока беспокоиться не надо

Мы натянули шарфы по самые глаза. Кепки — низко. Перчатки. Пошли быстро, не торопясь, как двое работяг, которые опаздывают со смены. Снег шёл навстречу, забивался под воротник, таял на щеках.

Обогнули квартал переулком. Тут пахло мочой, где-то лаяла собака. А еще много ругались по-испански. Никто на улицу не выходил — погода, спасибо ей, разогнала всех по домам.