Ведущий — белый лощёный парень в очках, с пробором — старался говорить с серьёзным выражением, но в его голосе чувствовалось то, чем ведущие новостных шоу прикрывают растерянность: профессиональное «у нас всё под контролем». На экране сменили картинку — общий план Эспланейд, какие-то кадры из архива, не сегодняшние. Снег на них не валил.

— … подобные всплески насилия будут случаться и впредь, поскольку причины их лежат глубоко в социальной ткани общества. Вчера аналогичный инцидент произошёл в Лос-Анджелесе, где в перестрелке погиб полицейский и сотрудник ФБР, проводившие розыскные мероприятия в районе…

Я смотрел в экран и не слышал, что там говорят дальше.

Потому что на экране появилось лицо.

Чёрно-белое фото, явно из личного дела. Аккуратные, прилизанные волосы. Узкое, костистое лицо. Тонкие губы. Глаза — даже на чёрно-белой фотографии было видно, какие они холодные, серые, смотрящие сквозь объектив куда-то в стенку за фотографом.

Фишер.

Подпись внизу: «Сотрудник ФБР Карл Фишер, погибший при исполнении».

Я ощутил, как горло у меня внезапно стало сухим.

Гвидо молчал. Потом тихо, не глядя на меня, спросил:

— Босс. Вы что так побледнели?

— Я?..

— Вы. У вас лицо как у покойника.

Я взял бокал с вином, махом его выпил. Посмотрел на Гвидо.

— Да так. Ничего особенного. Знакомый.

— Знакомый?

— Подстрелили в Лос-Анджелесе. Этот вот, ФБРовец. Я с ним познакомился на одной вечеринке. На день благодарения. Мы там с «зайками» были.

Гвидо задержал на мне взгляд — долгий, внимательный.

— Как ты думаешь… — я наконец, смог собраться — Из Эспланейда мы ушли чисто?

— Сто процентов. Номера в грязи, лица закрыты. Свидетели в такой снегопад ничего внятного дать не смогут. Отследить нас невозможно.

Принесли пиццу и стейк. Молли поставила тарелку, ещё раз улыбнулась — теперь я даже не нашёл в себе сил улыбнуться в ответ. Она это заметила, чуть нахмурилась, отошла. Гвидо взялся за пиццу.

Я отрезал кусок мяса, прожевал. Не почувствовал вкуса.

Через десять минут объявили посадку. Гвидо привычно дёрнулся встать:.

— Не торопись, — сказал я, остановив его жестом. — Чего нам стоять в очереди в гейте? Подойдём к концу посадки.

— Логично, — он кивнул и опустился обратно. — А вы, босс, время не теряете. И везде успеваете. Мне это нравится.

— Ты мне лучше вот что скажи, Гвидо…

Я придвинулся чуть ближе и понизил голос. В кафе никто на нас не смотрел — Молли возилась за стойкой, бармен переключал телевизор на другой канал, посетителей было два или три. Но привычка есть привычка.

— За капо был должок — он сам мне сказал, ещё в Вегасе. Через него можно толкнуть драгоценности? За процент, разумеется. Ты тоже получишь свою долю — за риск, и вообще за работу.

Гвидо помолчал, прожёвывая. Потом усмехнулся, и я в первый раз за эти минуты увидел его настоящее лицо — расслабленное, не служебное.

— Босс. — Он покачал головой, отложив ложку. — За процент — это уже не должок. За процент это бизнес. Если эти бриллианты столько стоят, сколько я думаю, то лично дон вам сам перстень поцелует. И ещё благодарить будет, что вы дали ему заработать без шума и пыли. Это же его профиль. Он на этом сидит.

— То есть проблем не будет?

— Никаких. Толкнём втихую — евреям в Нью-Йорк, или в Майами есть пара верных людей, или в Антверпен через посредника. Вариантов масса. Капо подбирает покупателя, цену согласовывает, сделка проходит в Лос-Анджелесе, все чисто. Деньги — вам наличными. Но мне придётся слетать в Вегас, все обкашлять.

Ага, хочет выслужиться перед семьей.

— Хорошо — я кивнул. — В офисе сходишь в фотолабораторию, снимешь драгоценности. Пленку повезешь в Вегас, там проявишь.

— Понял.

Я расплатился, оставил хорошие чаевые — Молли ещё раз улыбнулась мне и сказала: «Хорошего полёта, сэр». Я пожелал ей хорошего вечера, посмотрел в окно.

Облака над Новым Орлеаном расступились — не полностью, а как-то лениво. И через эту прореху на летное поле упало солнце. Прямое, белое, какое бывает только после холодов. Оно скользнуло по мокрому бетону, по фюзеляжам припаркованных самолетов…

Я смотрел в окно и думал: что за город? Утром — снегопад и пули в спину. Днём — новость про Фишера. И на прощание — солнце, как извинение.

В Лос-Анджелесе уже по-настоящему ощущалось Рождество — то особенные калифорнийское, в котором никогда не бывает снега, но всё равно где-то тянет хвоей, корицей и предвкушением. Воздух был тёплый, сухой, с лёгкой влажностью со стороны океана. Градусов так тринадцать, пятнадцать. Над Сансетом висели гирлянды. На пальмах — красные банты. В витринах виднелись сугробы из ваты. Все это производило странное впечатление, словно китайская кухня — сладкое с кислым, приправленное все соленым.

На парковке перед зданием офиса протестующих не наблюдалось, зато стояло несколько грузовых автомобилей.

— Босс, у нас тут что — съезд дальнобойщиков? — Гвидо тихо присвистнул.

И было от чего удивляться. Из одного фургона грузчики в комбинезонах выгружали ящики с шампанским — деревянные, с трафаретными надписями «Moët et Chandon». Из второго — что-то длинное, упакованное в брезент, явно тяжёлое. Двое рэднеков ругались над этим длинным, пытаясь развернуть его в дверях.

Я перешагнул через моток электрического кабеля, кинутый прямо на тротуар, поздоровался с вышедшими охранниками. Люди Гвидо бдили и это радовало.

В холле творилось то же самое, что и на улице, только в концентрированном виде. Коробки, какие-то разобранные конструкции… В углу уже вовзышалась искусственная елка, у дальней стены холла, рядом со стойкой ресепшен, монтировали огромный рождественский стенд для фотографий «Ловеласа».

И посреди этого светопреставления, уперев руки в боки, стояла Китти. Я её не сразу узнал.

Она сделала новую укладку — короткую, волной, по-голливудски, в духе той причёски, что носила сейчас Лорен Бэколл. Раньше у неё были собранные сзади тёмно-каштановые волосы, всегда строго, всегда аккуратно. Теперь — лёгкая, чуть взъерошенная волна, спадающая на скулу. И платье: не её обычные юбка плюс блузка, а тёмно-зелёное, в тон глаз, с узким лифом и короткими рукавами-фонариками. На запястье — тонкие золотые часики, которых я раньше у неё не видел. Заметила меня — и улыбнулась так, что я понял: укладку и платье она сегодня сделала для меня!

— Кит! — Она шагнула ко мне, не дойдя двух шагов, остановилась. Хотела обнять, но в холле было слишком много чужих глаз, и она сдержалась. — С возвращением. Всё ли хорошо прошло в Новом Орлеане?

— Всё прошло отлично, — сказал я. — Даже лучше, чем ожидал.

Она быстро посмотрела мне в глаза — и я понял, что она поняла: «лучше» означало то самое «лучше», о котором при посторонних не разговаривают. Кивнула.

— Замечательно. Тогда пойдём, я тебя кое с кем познакомлю — Китти позвала стоявшего к нам спиной молодого русого парня, что возился возле одного из ящиков, перекладывая кипу пластинок. — Это — Фрэдди. Наш диджей на вечер.

Парень обернулся и сразу развел руками:

— Кит это ты⁈

— Брукс⁇

Я узнал парня — сосед, рядом с которым я жил у миссис Сильверстоун. Музыкант. Еще таскал его пьяным, укладывал спать. Фрэдди изменился. Отрастил небольшие усы, стал модно одеваться — черная рубашка с большие отложенным воротником, брендовые джинсы…

— Так это тебя показывали по ящику⁇ Мы с миссис Сильверстоун даже поспорили. Она все не верила.

— Да, теперь выпускаю журнал.

— Круто! Слышал про Ловеласа, но еще в руках не держал.

— Вы знакомы? — удивилась Китти

— Да, были соседями.

— Я теперь на радио работаю — похвастал Брукс — Ди-джеем.

— А тут как?

— Наняли на шабашку через одно агентство. У вас тут какая-то крутая вечеринка будет?

— Да, будет — согласился я — Лучшие люди города. Показывай, что крутить нам будешь.