— Ты гений, Дик. Осторожнее со студентками, у тебя молодая жена!

Я подмигнул Китти, которая внимательно слушала наш разговор.

— Ну так вот. Ключевая книга — «Граф Монте-Кристо», карманное издание «Даблдэй» сорок восьмого года. Расшифровка выдала адрес. Новый Орлеан, Эспланейд-авеню, четыреста один. Это, наверное, номер дома. И дальше инструкция, дословно: 'На мансарде, у восточной стены, третья доска от окна, считая от подоконника. Поднять доску. Под ней железная коробка, обмотанная промасленной тряпкой. Содержимое отдашь нашему человеку в Вегасе.

Я медленно опустился обратно в кресло. Китти сидела напротив, смотрела на меня с тем сосредоточенным, чуть вопросительным выражением, которое у неё появлялось, когда она чувствовала, что происходит что-то важное, но не имела права спрашивать.

— Дик, — сказал я в трубку, — ты даже не представляешь, что ты для меня сделал.

— Представляю. Кит, я ведь дурак не абсолютный. Я написал программу для этого шифра три бессонных ночи подряд. Что там в этой коробке, а?

— Сам не знаю. Расскажу. Позже.

— Кит.

— Позже, Дик. Честное слово. Приезжай в следующее воскресенье. У нас как раз день рождения журнала… Отметим и все расскажу.

— Ну не знаю… Надо посоветоваться с женой. Она у меня знаешь какая?

Ага, сильно деловая.

Я держал трубку левой рукой, правой медленно выписывал на клочке бумаги адрес. Эспланейд, четыреста один. Я ощущал в груди тот самый тихий, ровный гул, который появляется, когда ты чувствуешь — вот он, ход. Вот он, тот самый ход, который спасёт партию.

Дик тем временем завёлся. Ему явно хотелось поделиться со мной, какой он умный.

— Кит, ты слушаешь? Я тебе сейчас в двух словах опишу, что пришлось внести в программу. Мы взяли шифровку, разбили её на пятизначные блоки, потом через функцию, которую я назвал «Скиталец», пропустили каждый блок трижды, сдвигая ключ по фибоначчиевой последовательности…

Мне нужно было проявить уважение человеку, который пропускал ночи с молодой женой ради дела.

— Слушаю, слушаю, Дик. Очень интересно.

Я встал. С трубкой, прижатой к уху, с длинным, шнуром за спиной, я медленно прошёлся вдоль стола. Обошёл кресло. Подошёл к Китти сзади, провёл шнуром над её плечом — так, чтобы чёрный, чуть шершавый провод скользнул по её ключице, по тонкой цепочке с крестиком.

Она вздрогнула. Посмотрела на меня через плечо — чуть сощурив глаза, недоумённо. Я продолжал кивать в трубку, поддакивая Дику:

— Угу. Понял. Фибоначчи. Очень умно.

Провод двинулся ниже — обогнул её шею, коснулся выреза платья, скользнул по груди. Кремовая шерсть тут же натянулась. Китти покраснела, дёрнула плечом, шёпотом выдохнула: «Кит». Но не отодвинулась.

— А потом, — продолжал Дик в трубке, — мы должны были скормить машине частотный анализ английских букв, чтобы она могла отбросить неверные варианты…

— Ага. Частотный.

Я обошёл кресло, встал прямо перед Китти. Она подняла на меня глаза — большие, медово-карие, с этим её чуть испуганным, чуть смеющимся, чуть возмущённым выражением, от которого у меня всё внутри сжималось. Я медленно придвинулся ближе. Её лицо оказалось ровно напротив моего паха. И моё хозяйство уже выразительно оттопыривалось под шерстяной тканью брюк.

Китти покрутила пальцем у виска. Почти беззвучно прошептала: «Ты с ума сошёл!»

Я улыбнулся. Придвинулся ещё ближе, так, что ткань брюк почти коснулась её губ.

— … и вот тогда, — вещал Дик в трубке, — мы смогли выйти на устойчивый результат. Понимаешь, Кит?

— Понимаю, старина. Ты гений. Ещё раз — гений. Диктую по буквам.

Китти смотрела на меня снизу вверх. Секунду. Две. Три. Я видел, как у неё дёрнулся кадычек, как она облизнула верхнюю губу. Потом она подняла руку, медленно, очень медленно, расстегнула ширинку моих брюк. Пальцы скользнули внутрь, вытащили член — напряженный, горячий.

— Кит? — забеспокоился Дик в трубке. — Ты там дышишь как-то странно.

— Все нормально, продолжай — выдавил я, глядя сверху вниз на то, как Китти медленно, нерешительно — сначала одними губами, потом языком — принимает меня в рот.

Я положил ладонь на её затылок, в эти мягкие, тёплые волны с медовым отливом. Не толкал, не давил — только направлял. Она поняла. Приняла глубже, и я почувствовал, как у меня где-то в самой глубине, у самого основания позвоночника, загорелась та знакомая, тугая искра.

— Кит, — Дик явно что-то подозревал, — с тобой точно всё в порядке?

— Абсолютно. — Я с усилием держал голос ровным. — Потом дело, говоришь, дошло до перфокарт?

Он продолжил. Что-то про рекурсию, что-то про таблицы поиска, что-то про операторный цикл, который ему пришлось написать вручную, потому что стандартные библиотеки такого не предусматривали. Я слышал его голос, но слова понимал слабо. Я видел только её — каштановые волны, сосредоточенный изгиб бровей, закрытые глаза, движение — плавное, уверенное, словно она делала это не первый раз, но и не сто первый, — движение женщины, которая в этот момент решила, что будет делать именно так, и делает именно так.

Искра у основания позвоночника превратилась в огонь. Огонь поднялся по спине, затопил затылок, и я едва успел зажать трубку, хрипло выдохнуть:

— Китти…

Она подняла на меня глаза — ровно за секунду до. Отстранилась ровно настолько, насколько нужно. Я кончил — сильно, резко, почти зло — ей на губы, и немного на подбородок, и несколько капель упали бы на кремовое платье, если бы она инстинктивно не подставила сложенные ковшиком ладошки, спасая дорогую шерсть.

Всё. Тишина. Только голос Дика в трубке, что-то про алгоритмы.

Я, не глядя, полез в карман пиджака, вытащил свежий белый платок, протянул ей. Она молча взяла, вытерла сначала ладони, потом — осторожно, почти стыдливо — губы и подбородок.

— Дик, — сказал я в трубку, — ты король. Я тебе перезвоню вечером. Передавай жене привет.

— Ты мне точно всё расскажешь?

— Клянусь Монте-Кристо и Дюма!

Положил трубку. Шнур послушно змеёй уполз обратно к аппарату.

Китти сидела в кресле, держа в руках мой платок, и смотрела на меня — теперь уже снизу вверх, — и в её глазах было что-то среднее между возмущением, смехом и тем самым особенным, женским торжеством, которое всегда появляется, когда они понимают, что только что получили над тобой власть.

— Каждый раз, — медленно произнесла она, — каждый раз, когда я думаю, что уже знаю все твои фокусы, Кит, — ты не перестаёшь меня удивлять.

— Это, — ответил я, застёгивая ширинку и стараясь, чтобы голос звучал как можно более деловито, — потому что ты раньше жила скучной жизнью.

Она сама засмеялась, закрыла лицо ладонями с платком. Я подошёл, наклонился, поцеловал её в макушку — в эти медовые волны, которые пахли её духами и немного мной.

— Китти, — сказал я тихо, уже совсем другим голосом. — Мне нужно будет на пару дней слетать в Новый Орлеан.

Она оторвала ладони от лица. Посмотрела.

— Зачем?

— За деньгами, Китти. Нам нужно выиграть месяц. До тех пор, пока не придёт выручка с первого номера и пока не напечатают второй. Я придумал, как их достать.

— Новый Орлеан? — Она прищурилась. — Кит, что за игры?

— Потом расскажу. Обещаю. Когда вернусь.

Она смотрела на меня долго. Потом медленно сложила мой платок, убрала в карман своего платья. Поднялась. Поправила юбку. Прошла к двери.

У двери обернулась.

— Кит, — сказала она. — Возьми с собой Гвидо. Прошу!

Сил сопротивляться у меня не было, я только кивнул. Как только Китти вышла, я вынул из коробки маленькую, не самую заметную белую булавку — и воткнул её точно в дельту Миссисипи, там где располагался Новый Орлеан. Я точно там найду клад!

Гвидо уверенно припарковался перед зданием телеканала NBC на Сансет, повернулся к нам с Полли.

— Приехали, босс, — сообщил итальянец, глуша мотор.

— Вижу, что приехали.