Рядом с ним сидела женщина с безупречной укладкой и взглядом хищной птицы. Острый нос, мелкие глазки… Элеонора Стоун, пресс-секретарь мэра Лос-Анджелеса. Она не просто кипела от возмущения — от неё исходили ощутимые волны ярости. Особенно они усилились, когда она увидела «заек». Чуть не поперхнулась от гнева. А вот Артур явно впал в прострацию. Одно дело видеть эротику на страницах журнала. Другое дело, когда эта «эротика» в двух шагах от тебя, закидывает нога на ногу в чулках в сеточку. Я и сам бы поплыл, если бы не скинул давление с Китти.

Ведущий программы, лощеный тип с ослепительной улыбкой по имени Род Памбли, так и вился вокруг гостей, явно подзуживая:

— Вы только посмотрите на страницу двадцать, Элеонора. Это же прямой вызов городским властям! Артур, а что вы скажете о призыве к «новому гедонизму»?

— Это содом и гоморра на глянцевой бумаге, — вышел из ступора Пенхаллоу, не глядя на меня. — Мы добьемся запрета этого издания в течение суток.

— Идут новости, что в Сан-Педро уже арестовали первые партии «Ловеласа»

— Вот! Итальянцы всегда были сильны в христианской вере! Они не позволят порочить честь наших женщин.

Пенхаллоу, наконец, собрал мысли в кучу, с гневом посмотрел на меня. Старательно не глядя на «заек».

Я прошел на подиум и сел в свободное кресло. Полли осталась за кадром, скрестив руки на груди.

— Добрый день, дамы и господа, — небрежно бросил я. — Вижу, вы уже оценили качество нашей полиграфии.

Артур вскинул голову. Его глаза сверкнули фанатичным огнем.

— Вам не удастся превратить наш город в свой грязный вертеп, мистер Миллер! Очень скоро вы отправитесь полировать нары! Я вам это обещаю.

— Спокойнее, Артур, — улыбнулся я. — Гнев — это тоже грех, разве нет?

— Мистер Миллер — в разговор сразу вмешалась Элеонора Стоун — Если бы на развороте была ваша мать, как бы вы к этому отнеслись?

Интересно, в Прескотте семья Миллеров сможет увидеть этот эфир? Или KTLA в Аризоне не работает?

— Если это ее добровольный выбор, она получила удовольствие от фотосессии или это оживило их брак с мужем, то почему бы нет?

На это Элеонора лишь презрительно фыркнула. Фригидная стерва.

Ведущий выскочил на середину площадки, поправляя микрофон.

— Господа, занимайте места! Мы в эфире через тридцать секунд!

Он повернулся к массовке в зале, напомнил, что хлопать надо когда ассистент поднимет табличку «аплодисменты». К моему удивлению, была еще одна табличка — «стоп». Это чтобы массовка перестала хлопать.

Огромные лампы над головой вспыхнули с ослепительной яркостью, выжигая всё, кроме пространства студии. Красный глаз камеры над нами начал мигать.

— Десять секунд! — крикнул режиссер. — Тишина в студии!

Я поправил манжеты и посмотрел прямо в объектив первой камеры. Внутри меня всё пело. Это явно была та самая жизнь на грани, ради которой я проделал путь через время и пространство.

— Пять… четыре… три… — ассистент замахал рукой.

Два… один…

Эфир начался.

Красный глаз камеры мигнул, и студия KTLA наполнилась бодрым голосом Боба.

— Добрый вечер, Город Ангелов! С вами «Час Пик», и сегодня у нас в студии пахнет серой и скандалом, который уже завтра будет обсуждаться всем городом — от Пасадены до Санта-Моники.

Боб взял со стола экземпляр «Ловеласа». Он держал его бережно, но при этом его ладонь предусмотрительно закрывала «самые опасные» места на обложке. Он продемонстрировал номер камерам — сначала издалека, потом мельком раскрыл центральный разворот, тут же прикрыв наготу Мэрилин пальцами.

— Перед вами — «Ловелас». Журнал, который еще не успел поступить в широкую продажу, но уже вызвал ярость киностудий, протесты общин и арест целой партии в Итальянском квартале. У нас в гостях человек, который заварил всю эту кашу — владелец и главный редактор Кит Миллер. Поприветствуем его!

Мне вяло похлопали.

Боб представил моих оппонентов. Им аплодировали чуть дольше. Я чувствовал, как в студии сгущается электричество. Пенхаллоу сидел, вцепившись в подлокотники кресла, его костяшки побелели. Элеонора Стоун сверлила меня взглядом, в котором читалось желание выписать мне ордер на депортацию в преисподнюю прямо сейчас. Если они начнут дружно нападать — мало не покажется. Надо перехватывать повесточку…

— Кто хочет начать? — спросил Боб, оглядывая нас.

Я понял: сейчас или никогда. Если я дам им высказаться первыми, я погрязну в оправданиях. А оправдываться — значит проигрывать.

Я медленно поднял свою трость.

— Я хочу.

Пенхаллоу и Стоун переглянулись с явным недоумением. Боб на секунду замялся, явно не ожидавший такой прыти от «подсудимого».

— В суде сначала выступает обвинитель, — пробурчал Пенхаллоу, его голос дрожал от сдерживаемой желчи. — И только потом слово дают адвокату. Порядок должен соблюдаться, мистер Миллер.

Я хищно улыбнулся и подался вперед.

— Ах, вот оно что! Значит, мы здесь в суде? И в качестве кого же вы сюда позваны, Артур? Прокурора? А кто выбрал вас на эту должность? Общество? Избиратели Лос-Анджелеса? Нет! Вы сами назначили себя на эту роль. Кто доверил вам, — я обвел тростью его и Элеонору, — право блюсти американскую мораль? Бог? Вы получили мандат лично от Всевышнего сегодня за завтраком?

— Как вы смеете так разговаривать со мной в таком тоне⁈ — Пенхаллоу вскочил, его лицо приобрело оттенок переспелого томата. — Я представляю тысячи добропорядочных, христианских семей!

Боб замахал руками, пытаясь усадить его на место. Я же оставался абсолютно спокоен, намеренно понизив голос до доверительного тона, обращаясь прямо к объективу центральной камеры.

— Посмотрите на этого господина, — сказал я, опять указывая тростью на Артура. Похоже это его здорово бесило — Такие как он возглавляют комитеты по нравственности, которые сами же и создали. Они не отчитываются перед обществом. Их невозможно уволить, потому что они сами себе начальники. Но есть один нюанс, о котором они предпочитают молчать. Пожертвования, на которые живут их комитеты, да и они сами, растут в геометрической прогрессии каждый раз, когда они выходят на «тропу войны» с издателями, художниками или музыкантами. Разве это достойные мотивы для тех, кто называет себя нравственным человеком, христианином? Вам, Артур, должно быть стыдно перед людьми, у которых вы выманиваете деньги на свою бесконечную охоту на ведьм.

Этот удар был точно в глаз. Пенхаллоу весь покраснел и перешел на ультразвуковой визг. Следующие полчаса превратились в его персональный ад. Он пытался спорить, но каждый раз опускался до банальной ругани. И аудитории это крайне не нравилось. Я видел это по лицам женщин в первом рядом. Они были явно на моей стороне.

Я лишь печально качал головой, глядя на его вспышки гнева, как психиатр на пациента в период обострения.

— Всё это очень важно, Артур, — вставлял я в паузах его тирад, — но вы так и не ответили на мой вопрос о своих полномочиях. Как далеко они простираются? Вы можете сжигать еретиков на костре? А испанские сапоги? Они еще в ходу во время пыток? Может появились какие-то современные способы?

Или:

— Ну бросьте, Артур, мы же говорим о свободе слова, о первой поправке. Вы против Билля о правах? А как насчет американской Конституции? Выкинем ее на помойку? Вместе с Отцами основателями?

Добил же его темой Чарли Чаплина.

— А как насчет великого актера и режиссера, которого затравили за его взгляды такие вот поборники морали, как вы? О нем вы поговорить не хотите?

Артур хотел. И наговорил таких гадостей и ужасов про комика, что хоть просто вешайся. Поняв, что он попал впросак, Пенхаллоу чуть не начал драку.

Во время одной из рекламных пауз на сцене начался настоящий цирк. Бобу пришлось буквально висеть на Артуре — тот махал кулаками, брызгая слюной. Я же стоял рядом, лениво покручивая трость и продолжая раззадоривать тычками палки в его сторону и комментариями про то, что гнев — это один из семи смертных грехов, эротика есть в Библии — например, в книге Песнь Песней Соломона. Ведь там с большим вкусом обсуждаются женский бюст!