Я налёг сильнее. Нож гнулся. Я перехватил рукоять обеими руками — одной рукой давил, второй направлял лезвие. Доска заскрипела — тонко, противно, по-стариковски. Меня спасало то, что прибита она была только с одной стороны. Иначе пришлось бы отползать, искать гвоздодер.

Я поморщился, ослабил хватку, выждал. У бочки никто не обернулся — снег, ветер, голоса.

Снова налёг. Под лезвием хрустнуло, доска приподнялась на миллиметр. Я вогнал нож глубже, потянул на себя.

И тогда я услышал шаги.

Кто-то поднимался по ступенькам крыльца. Я успел только повернуть голову.

Здоровенный лысый негр в брезентовой куртке, с лицом, ещё не отошедшим от мороза и с бутылкой в руке. Краем глаза он заметил меня на карачках, рот открылся — он набирал воздух, чтобы крикнуть. И одновременно правая рука пошла назад, за пояс — я увидел рукоять пистолета пистолета.

Бросил доску, рванул правую руку под расстегнутую куртку — за револьвером. Кобура подплечная, рывок отработан, но на четвереньках это совсем не то же самое, что стоя. Револьвер пошёл из кобуры медленно, как во сне.

Я не успевал. Я отчётливо понял, что не успеваю. Он вытаскивал свой быстрее.

И тут из дверного проёма за моей спиной чёрной молнией вылетел Гвидо.

Он не стрелял — сделал три длинных шага, занёс свой револьвер рукоятью вперёд и обрушил её на голову негру — коротко, наотмашь, без замаха, как умеют только те, кто бил не раз и не два.

Негр охнул — больше выдохом, чем голосом — и повалился кубарем покатился по ступенькам вниз, в снег, оставив на верхней ступеньке упавшую бутылку.

Та покатилась. И зазвенела — звонко, отчётливо — по крыльцу.

— Быстрее! — рявкнул Гвидо.

У бочки крикнули. Один голос, второй. И сразу первый выстрел. Хлопнул сухо, сквозь снег — пуля ушла куда-то в стену над дверью, отколола щепку.

— Быстрее, босс!!

Я уже на адреналине поднял и выломал доску, шарил в тайнике обеими руками. Ничего! Дальше. Глубже. Под самую балку. Пальцы наткнулись на что-то твёрдое, прямоугольное, обмотанное.

Второй выстрел — уже ближе, по доскам веранды, в трёх шагах от меня. Гвидо ответил — два раза, коротко, навскидку, в сторону бочки, не целясь — лишь бы прижать их к земле.

Я рванул на себя.

Из-под доски, с куском заплесневелой мешковины, вылетела она. Жестяная коробка. Прямоугольная, со стёртым логотипом какого-то старого табака на крышке, плотно перехваченная крест-накрест широкой коричневой клейкой лентой. Легкая.

— Есть! — крикнул я и сжал коробку под мышкой.

— Уходим!

Третий выстрел от бочки расколол окно слева от двери. Стекло осыпалось внутрь, в коридор, со звоном, как колокольчик в аду. Гвидо снова ответил — раз, два — и метнулся к двери, втягивая меня за рукав. Я переполз порог на четвереньках, Гвидо захлопнул за нами фронтальную дверь, провернул защёлку. В нее сразу попало несколько пуль.

Где-то в глубине дома, за дверью тонко закричала женщина.

— Бежим! — крикнул Гвидо

И мы побежали.

Мы выскочили в задний двор так, будто за нами гнался не полудюжины бандитов, а целая преисподняя со всей своей ездовой кавалерией в виде адских рыцарей. Дверь Гвидо за собой не захлопнул — просто толкнул и понёсся через двор, перемахнув через провал в штакетнике одним длинным прыжком. Я за ним. Жестяная коробка в кармане, револьвер в правой руке. Шарф на лице, кепка съехала на ухо. Снег летел в глаза мокрыми хлопьями.

— За мной, босс! — на бегу крикнул Гвидо. — Не к машине! Не к машине!

Я не сразу понял. На бегу понимать вообще трудно. Логика догоняет тебя через шаг.

— Почему⁈

— Если побежим к ней по прямой — нас там и положат. Не успеем завести!

Сзади за домом загремело: дверь, шаги, крики, в которых каждое второе слово нецензурное. Их было трое или четверо…

Гвидо рванул не направо, к нашему «Бьюику», а налево. В переулок, узкий, как кишка, между двумя сараями. Я понёсся за ним.

Переулок вывел нас в проходной двор — мокрое бельё, повешенное какой-то отчаянной хозяйкой явно ещё до снега, теперь висело тяжёлыми ледяными простынями. Гвидо нырнул под одну, я — под другую. Простыня хлопнула меня по лицу, оставив на щеке мокрый след. Сзади послышался тот же мат и, секундой позже, выстрел.

Пуля чавкнула в дощатую стену сарая в полуметре от моей головы.

— Вправо! — рявкнул Гвидо.

Мы свернули в проход между двух домов, такой узкий, что приходилось бежать боком. Воняло мочой и помоями. На полу — куски льда вперемешку с битым стеклом. Я задел плечом ржавую водосточную трубу, та загудела на весь проход.

Ещё выстрел. Этот ушёл вообще куда-то в небо — стрелявший палил вслепую, через дворы, на удачу.

Мы вылетели в следующий переулок. Гвидо тут же повернул налево. Змейкой бежит, продуманный. Если бы не утренние зарядки, я бы уже задыхался. Но в груди жгло и в ушах гудело — то ли от бега, то ли от близкой стрельбы.

Гвидо вскинул револьвер, выстрелил назад. Явно наугад, просто чтобы пугнуть погоню.

Мы петляли. Не как преследуемые — как охотники, которые хотят спутать след. Гвидо двигался уверенно — я понял, что он действительно запомнил район, пока мы тут катались. У него вообще была одна замечательная особенность: он на новой территории сразу строил в голове карту, и эта карта в нём держалась без бумаги.

В очередном дворе — каркас старого автомобиля без колёс, на кирпичах. Гвидо нырнул за него, я — за ним. Замерли. Дыхание клубилось из носа белым облаком, и я машинально прикрыл лицо рукавом — чтобы пар не выдал.

Где-то — две улицы назад? Три? — кричали. Голоса разделились. Кто-то побежал в одну сторону, кто-то в другую. Кто-то остался у дома — там, у бочки, наверняка хлопотали над тем, кому Гвидо вмазал рукоятью.

— Они нас потеряли, — хрипло сказал Гвидо. — Снег.

Тот действительно валил — заряд за зарядом, без передышки. Видимость — шагов десять, не больше. Наши следы за нами тут же затирало.

— Сколько до машины?

— Два квартала. Но обходом.

— Идём.

Мы пошли. Уже не бежали — шли быстрым шагом, как двое замёрзших работяг. Я вспомнил, что надо опустить кепку пониже. Поправил шарф. Револьвер сунул в карман куртки, но продолжал держать палец на спусковом крючке. Если что, пальну прямо так. Второй рукой придерживал коробку. Там что-то звякало.

Ещё переулок. Ещё двор. Ещё проход. Гвидо вёл уверенно, не сомневаясь, и через минут пятнадцать этой дрожащей петли мы наконец вышли к нашему карману у трёхэтажек.

«Бьюик» стоял на месте.

Я никогда в жизни так не радовался виду облезлого серого корыта. Колёса целы. Стёкла целы. Дворники всё ещё свои, разные. На капоте — толстая шапка снега, его за это время навалило прилично.

Гвидо обошёл машину быстрым взглядом. Заглянул под бампер. Под передние арки. Это была привычка, которая у людей определённой профессии вырабатывается раньше, чем привычка завязывать шнурки. Удовлетворённо кивнул, скину снег рукавом, открыл дверь, плюхнулся за руль. Я скользнул на пассажирское.

Стартер захрипел. Раз. Два. Я внутренне сжался — ну, ради бога, давай — и на третьем мотор откашлялся и завёлся. Гвидо очень осторожно, без газа, выехал из кармана, включив дворники на полную. Покатил по улице — медленно, быстро тут и не разгонишься.

Только когда мы свернули на широкую улицу и проехали два светофора, я почувствовал, что меня немного отпустило.

— Ушли, — выдохнул Гвидо.

— Ушли.

Я вытащил коробку. Положил на колени. Жестяная, продолговатая, перетянутая крест-накрест широкой клейкой лентой, потемневшей от времени. На крышке — стёртый рисунок какого-то старого табака, вроде «Принц Альберт» или ещё что-то в этом роде. По размеру — чуть меньше книги.

Руки у меня тряслись. Заметно. Я сжал кулак, посмотрел на пальцы — нет, не унимаются. Это был отходняк. Адреналин уходил, и тело предъявляло счёт за всё, что только что случилось.

Достал нож. Вскрыл ленту — не по одному обороту, а сразу, наискосок. Снял крышку.