Мэрилин — Мэрилин в розовом! — оторвалась от стола Лазаря, поставила свой бокал и вышла на паркет. Прямо к нам.

Она встала рядом со мной, не зная, что делать. Я показал — пятка-носок. Бёдра туда-сюда. Она поймала с третьего такта. Я не знал, насколько она танцевала вообще, но рок-н-ролл — это та музыка, которая никого не спрашивает: тебе либо хочется двигаться, либо ты мёртвый. Мэрилин точно не была мертвой. Она была поживее всех присутствующих!

Актриса поймала ритм и пошла — сначала неуверенно, потом всё свободнее. Розовый подол развевался. Алая помада блестела.

За ней — Ван Дорен. Скандинавка, которая до этого стояла, как ледяная статуя, вышла на паркет с видом «ну, посмотрим, что у вас тут за варварство», и за минуту растаяла. У неё двигалось всё — длинные ноги, узкие бёдра, изумительная шея. Она танцевала иначе, чем Мэрилин: суше, технически чище, с тем северным гонором, в котором было не «ах, как мне весело», а «я делаю это, и я в этом лучшая».

И — Брандо. Марлон тоже вышел на паркет. В белой майке под кожаной курткой. Кожаную куртку он скинул. В одной майке. Двадцативосьмилетний, мускулистый, с этой его звериной грацией. Он не смотрел на «заек» — он смотрел на Мэрилин. И через тридцать секунд они уже двигались напротив друг друга, в паре. Я даже заревновал. Но потом одернул себя. Такая как Мэрилин не может принадлежать одному мужчине. Она принадлежит всему миру.

Брукс поставил вторую — «Rocket 88». Толпа полезла на паркет. Сначала — двое продюсеров со своими спутницами, потом — Тони Кёртис с Джанет Ли, потом — Эва Гарднер вытащила какого-то молодого режиссёра, и в её исполнении это было уже не «танец», а нечто откровенно опасное.

Брукс поставил третью — «Juke». Литл Уолтер. Гармошка стонала в небо над Голливудскими холмами. На паркете было уже под сто человек. Отплясывали будь здоров! Бар тоже осаждали — нести на крышу шампанское не успевали. Бармены потели в своих белых смокингах, смешивали коктейли, открывали бутылки…

Ван Дорен подбежала ко мне между мелодиями, схватила за руку. Скулы у неё горели — нордическая сдержанность дала трещину.

— Боже, какой… какой пошлый, но замечательный танец! — выкрикнула она. Лицо у неё было как у школьницы. — Я никогда так не двигалась! Никогда!

— Это рок-н-ролл, Мейми!

— Зови меня Мэй!

— Тогда я для тебя Кит

— Станцуешь со мной?

— А почему бы и нет?

Снова «Rock Around the Clock», по второму кругу за вечер, гости уже не возражали. Бам-бам-БАМ-бам. Мы пошли. Она — напротив меня, в серебристом платье до пола, с прямой спиной, с этим её прищуром, и двигалась чисто, технически, по-балетному выверенно — пятка-носок, бёдра в противофазе, плечи навстречу, руки чуть в стороны. Я зеркалил. Между нами было полтора фута воздуха, и в этом воздухе всё было — и не было ни прикосновения. Увы, химии не случилось. Вроде бы и двигались синхронно, глаза в глаза смотрели, но чего-то не хватало! Градуса в крови?

Где-то в толпе я краем глаза поймал лицо Мэрилин — она смотрела на нас, как ребёнок, у которого только что забрали игрушку. Мелодия закончилась и тут же пошла Rocket 88.

Через минуту Монро была уже на паркете. Просто шагнула — между мной и Ван Дорен. Розовый подол, алая помада, глаза горят, в глазах — «теперь со мной». Ван Дорен подняла бровь, отступила на шаг, развела руками — «ладно, твоя очередь, дорогая», — и ушла к бару. Мэрилин ткнулась в меня лбом, засмеялась, тут же отскочила.

И вот тут я понял в чем дело. И почему не пошла химия с Мэй. Нужен тактильный контакт. И тогда я взял Мэрилин за руку. Резко крутанул вправо — она ахнула, развернулась под моей рукой, розовый подол ушёл вокруг неё облаком. Я её поймал, тут же крутанул влево — обратно, ещё раз, с проворотом полтора оборота, она хохотала, у неё разлетались светлые локоны. На третьем повороте она уже не танцевала — она держалась за мою руку, как ребёнок за карусель, и хохотала на запрокинутой шее. Бам-бам-БАМ-бам. Я выкрутил её ещё раз — туда, обратно, туда. Розовое — мелькало по всей крыше. Да так, что были видны красные стринги под юбкой. И это уже был скандал. Новый… Вспышки били, как зенитки. Мэрилин Монро, господа! На моей крыше.

Мы с Мэрилин буквально вывалились с паркета — оба запыхавшиеся, мокрые, у меня смокинг приклеился к спине, у неё по вискам тек пот. Дошли до бара, перевели дух. Седой бармен, увидев нас, без вопросов уже наливал — Мэрилин шампанское, мне — минералку с долькой лимона.

Я посмотрел на запотевший бокал в его руке. На ледяные капли, стекающие по тонкому хрусталю. На золотистые пузырьки, поднимающиеся со дна.

И сломался.

— Слушай, — сказал я. — А налейте ка мне вот того же. Холодного. Один бокал.

Бармен и бровью не повёл — поменял минералку на шампанское, придвинул мне. Я отхлебнул, и по горлу пошёл тот самый ледяной пузырчатый огонь, от которого плечи сразу опустились на положенное место. Можно. Один бокал — можно. После четырёх рок-н-роллов подряд — точно можно.

Мэрилин рядом уже допивала свой бокал — не первый и не второй за этот вечер, по моим прикидкам, — и тут же махнула бармену: ещё. Тот налил без слов. Видимо, на лице у Монро было написано всё, что нужно, печатными буквами.

— Кит! — Она повернулась ко мне, опираясь локтем о стойку, и от этого движения корсаж розового платья пришёл в такое состояние, что я был вынужден сосредоточенно изучать пузырьки в своём бокале. — Это лучшая вечеринка за год. Слышишь? А я была у-у-у на каких приёмах… У Селзника была. У Уорнеров танцевала. Но все такое скучное!

— Бывает, — согласился я.

— Кит, я этот танец, я его… — она помахала пальцем у меня перед носом, — я его буду везде рекламировать. Везде! Я Билли скажу — вот, Билли, дорогой, надо в сценарий вставить, чтобы я танцевала. Я Джо… то есть… ну, Джозефу Манкевичу скажу. И Дарилу Зануку тоже. Я всем скажу!

— Мэрилин, — я мягко улыбнулся, — давай не всем сразу.

— Знаешь, сколько мне сейчас сценариев присылают? — она мечтательно закатила глаза. — На прошлой неделе — три. И сегодня — два. Один — комедия, я не помню как называется, какая-то чушь, но Хоуард Хоукс хочет меня в главной роли. Хоукс! А ещё один — драма, очень серьёзная, там мне нужно играть жену писателя. Ну, я на него не хочу, потому что там надо много плакать, а плохо такие сцены играю.

Она тараторила, перечисляла, путалась в режиссёрах, переврала фамилию Манкевича в третий раз, и было в этом сто процентов вот этой её детской хвастливости — той самой, за которую её одни обожали, а другие тихо ненавидели. Знаменитая на весь мир Мэрилин Монро в этот момент была восемнадцатилетней девочкой из приюта, которой впервые в жизни купили платье с оборками и она его теперь демонстрирует всем подряд.

Боже, какая же она живая, искренняя. И как с ней, наверное, тяжело дома.

Краем глаза я поймал движение с другого конца барной стойки. Ван Дорен. Она стояла там — одна, со своим бокалом, в красивом серебристом платье, и смотрела в нашу сторону.

Не просто смотрела.

Скандинавский лёд снова замёрз — не до конца, но снова. Бровь приподнята, губы сжаты в ровную линию, костяшки пальцев на ножке бокала чуть побелели. Очень характерный, очень женский, очень знакомый мне взгляд: «А почему она там, а я тут?».

Я сделал вид, что не заметил, и снова повернулся к Мэрилин.

— Слушай, — сказал я как бы между прочим. — А твой жених не будет против всего этого? Ну, рок-н-ролла, твоего визита на мою вечеринку? У него ведь нрав крутой.

Мэрилин махнула рукой так, что чуть не расплескала шампанское.

— А мы расстались!

Я едва не подавился.

— Что-что?

— Расстались, Кит. Окончательно. — Она серьёзно покивала головой. — Он полный придурок. Полный! Он же мою карьеру… он же мою карьеру на кон поставил с этим нападением своим идиотским. Я могла потерять контракт с «Фокс», ты понимаешь?