Я улыбнулся. Этого вопроса я ждал — раньше или позже его обязательно бы задали.
— Отто, у нас, собственно, не про политику. У нас про стиль жизни. Про гедонизм. Про то, как мужчина проводит вечер, какую пьёт виски, какие читает книги, каких женщин выбирает и в каком костюме идёт в оперу. Это не правое и не левое. Это горизонтальное.
Преминджер усмехнулся.
— Любой гедонизм всё равно политичен. Уже самим фактом существования.
— Согласен. Поэтому отвечу так. Если мой гедонизм возможен при «слонах» — при низких налогах, при минимальном вмешательстве государства в частный бизнес, при том, что мне разрешают зарабатывать и тратить как мне нравится, — то я за республиканцев. Если «ослы» сумеют закончить войну в Корее, чего от слонов ждать похоже не приходится, и облегчат жизнь цветным в гетто настолько, чтобы они не бунтовали и не мешали бизнесу, — то я за демократов. У меня прагматичный гедонизм.
Уайлдер показал мне большой палец:
— Кристофер, это лучший ответ на этот вопрос, который я слышал за последние десять лет. Запишу.
Один из продюсеров «MGM» серьёзно кивнул.
— Это, Кит, между прочим, единственная позиция, при которой можно вести бизнес в этой стране и не получить повестку от Маккарти. Если ваш журнал её удержит — вы далеко пойдёте.
— Я предпочитаю летать, а не ходить
— Это мы уже заметили!
Я кивнул всем по очереди и двинулся дальше.
У второго фуршетного стола — того, что у северной стены, — стоял Луис Майер. Лазарь полностью завладел вниманием присутствующих, он царил. Причем с двумя «императрицами» по бокам — Мэрилин и Ван Дорен. Рядом — Эстер, с блокнотом, навостренные «ушки».
Я подошёл сзади, со спины Лазаря, и встал так, чтобы он меня не видел, — мне было интересно дослушать его спич.
Майер был уже изрядно выпивший. Лицо красное, нос ещё краснее, щёки лоснились. Виски в его стакане плескался при каждом жесте. А жестикулировал он много, по-старому, по-местечковому — руками, плечами, всем корпусом. И рассказывал он, надо сказать, о своей молодости.
Все внимательно слушали.
— … отец мой, дамы, — Лазарь делал глоток, — был, простите за неуместную на вечеринке тему, мусорщик. Извозом отходов занимался, металлоломом. В Сент-Джоне это, в Канаде, куда мы из Минска перебрались. И меня с собой таскал. Я, маленький, — а тогда меня ещё Лазарем звали, не Луисом, — собирал по дворам ржавые гвозди. С тележкой ходил. По грязи. По снегу. Зимы там — вы не представляете какие, дамы.
— О-о-о, — выдохнула Мэрилин сочувственно.
— А потом я уехал в Бостон. Мне было… двадцать? Двадцать один? И там я тем же самым продолжал — металлолом, мусор, лом, отходы. Вы думаете, я в Бостоне прошел в кинобизнес? Нет, дамы. Я в Бостоне был тот же самый старьёвщик, только без папы.
— А когда же вы… — начала Мэрилин.
— А потом я женился. — Лазарь поднял палец. — На Маргарет Шенберг. Прекраснейшая женщина, дай ей Бог здоровья. И у нас не было денег. Совершенно. Ни цента. И я подрабатывал где придётся. Грузчиком. Возил воду. Чистил конюшни.
— Бедненький, — произнесла Ван Дорен с небольшим акцентом, погладила Лазаря по плечу.
— А потом, — хитро прищурился Майер, — я устроился лаборантом. В одну забавную контору. Такую, что кино можно снимать.
— Расскажите, — попросила Мэрилин.
Лазарь поднял палец и оглянулся, словно проверяя, нет ли кого. Меня он не заметил — я стоял в шаге за его правым плечом, в тени.
— Вы знаете, дамы, что в начале века только-только научились определять беременность по моче? Анализ такой. Делали в лабораториях. Дорого. Сложно. Но для нашей конторы это было неинтересно. Наша контора предлагала другое — определить пол ещё нерождённого ребёнка. По моче.
— А это разве можно? — наивно спросила Мэрилин.
— А это, дорогая моя, нельзя. — Лазарь хохотнул. — Никто никогда такого не умел. И сейчас не умеет. Но мы — предлагали.
— И как же?
— А вот так. Беременная приходит к нам в офис. Молоденькая, гордая, счастливая. Приносит баночку с мочой, как полагается. Отдаёт мне, лаборанту. Я беру баночку, иду в соседнюю комнату. У меня там, девочки, что? Да ничего. Ни микроскопа, ни реактивов, ни-че-го. Я просто выливаю содержимое в унитаз. Стою десять минут — курю в окно.
Эстер уже подняла бровь.
— Возвращаюсь. Серьёзный, как профессор. И говорю: «Поздравляю, мадам. Будет девочка». Клиентка платит десять долларов. Уходит счастливая.
— А если был мальчик⁈ — спросила Мэрилин.
— А вот тут самое смешное. — Лазарь откинул голову, отхлебнул виски. — В нашем журнале регистрации записывалось так: дата, имя клиентки, диагноз — пол ребёнка. И мы записывали ровно противоположное тому, что сказали клиентке. Ей сказали — «девочка». В журнале — «мальчик». Если рождался мальчик и клиентка приходила скандалить — ей доставали журнал: «Мадам, посмотрите. Мы ясно сказали — мальчик. Вы что-то спутали. Видимо, у вас стресс был, родовой период, женщина в положении, всякое бывает».
— Это же мошенничество! — резко сказала Эстер.
Лазарь повернулся к ней. Прищурился.
— Мошеннический бизнес, мисс Херст?
— Конечно мошеннический.
— А я с золотой ложкой во рту, как вы, не родился! — Голос у Лазаря потвердел. — Мне никто дом не подарил, машину не подарил, место в офисе с окладом по десятым числам не предложил. Я в двадцать лет ходил по Бостону зимой в прохудившихся ботинках. Жена ждала меня дома, голодная.
Эстер вспыхнула. Открыла рот для возражения.
И вот тут они зацепились. По-настоящему. Лазарь — выпивший, обиженный, бьёт по самолюбию. Эстер — молодая, упрямая, с принципами. Они начали спорить о том, что есть американская мечта и в чём её цена. Лазарь говорил про право на риск. Эстер — про право на правду. Мэрилин и Ван Дорен переглянулись с тем особенным женским взглядом, который значит «фу, какая ерунда».
Я тихо отошёл. Тут всё было ясно. Лазарь Эстер не съест, Эстер Лазаря не переубедит, через пятнадцать минут они либо помирятся, либо придется их мирить.
* * *
Закончив обход и узнав кучу слухов, включая даже будущих номинантов на Оскар, я подошёл к Бруксу. Он стоял за пультом и кивал в такт инструменталке, которую сейчас крутил — что-то старое, доброе, ламповое. Толпа у бара толкалась плотно, у фуршетных столов — образовались очереди. На паркете ещё никто не танцевал. Все ждали — но не знали, чего ждут.
— Брукс. Время.
— Сейчас?
— Сейчас. Пока никто не разъехался. И пока не упились.
Он кивнул, взял в руки микрофон, передал мне.
Я взошёл на возвышение во второй раз за вечер. Поднял руку. Музыка стихла. Гости — большая часть — обернулась.
— Дамы и господа! Сегодня вас ждете еще одни сюрприз. Именно сейчас в Соединённых Штатах, в эти месяцы, рождается новый музыкальный жанр под названием — рок-н-ролл. Мы в редакции решили, что под него нужен новый танец. И сейчас мы его покажем. Прямо здесь. Премьера для всех вас!
Гости загудели. Заинтересованно.
Я кивнул «зайкам». Они выстроились на паркете полукругом как репетировала. Я встал в центр.
Брукс опустил иглу.
«Rock Around the Clock».
Барабан. Бам-бам-БАМ-бам.
И мы начали.
Пятка-носок, пятка-носок, бёдра в противофазе. Зайки — за мной, секунда в секунду, почти синхронно. Пять пар бёдер пошли в такт. Пять пар плечей — навстречу. Руки — вверх-вниз, как полотенце. Указательные пальцы — тычут в воздух.
Толпа вокруг паркета оцепенела на секунду.
И — сразу — взорвалась.
Берни щёлкнул вспышкой. Двое других фотографов ослепили нас вслед за ним. Кто-то аплодировал. Кто-то хохотал. Кто-то открывал рот и закрывал. Я увидел Богарта — он стоял с сигаретой и смотрел на меня с тем особым своим прищуром, который у него обычно был перед тем, как сказать «kid, you’re gonna make it». Лорен рядом с ним — улыбалась.
И вот тут случилось то, чего я не ожидал, но втайне надеялся, что может случиться.
