Замок щёлкнул, дверца открылась. Я выдвинул нижнюю полку, где в тяжёлой красной папке лежало то самое «портфолио будущих моделей». Берни называл эту папку «Райским садом» и поставил на неё гриф «Совершенно секретно и аморально». Не дай бог она с этим названием попадает в суд, как вещдок…

Я открыл папку на первом развороте.

Камилла. Смуглая, гладкая, лежащая на боку на белом бархате, чуть прикрытая складкой ткани. Глаза полузакрыты. Грудь приподнята, соски торчат.

Перевернул.

Наша неуступчивая негритяночка. Голая, но в длинных белых перчатках до локтя и в нитке жемчуга — в этой детали было что-то до неприличия сексуальное. Она стояла вполоборота, обхватив себя руками, и смотрела в камеру с вызовом.

Следующий снимок заставил меня замереть на секунду.

Кристи. Голая. Сидит на корточках на белой медвежьей шкуре, широко раздвинув бёдра. В руках у неё — большое румяное яблоко, которое она протягивает читателям. Её губы блестят. Промежность — ровно в центре кадра, прикрытая только тенью и изгибом бедра. Ева. Искусительница. Только змеи не хватает.

Берни был гением. В этих и последюущих кадрах не было пошлости — в нём было то самое, первобытное, библейское. Женщина, которая предлагает тебе запретный плод. А ты такой Адам…

Я услышал стук каблучков в коридоре.

Дверь приоткрылась, и в студии появилась Мэй. Ее серебристое платье, в свете студийных ламп мерцала как рыбья чешуя. Щёки разрумянились, зрачки расширены, походка — та самая «чуть пьяная грация», которую не снимешь и за миллион. Мэй плотно закрыла дверь, спросила:

— Никого нет?

— Кроме нас, — ответил я, укладывая папку на стол, раскрывая на первом файле. — Иди сюда.

Она прошла через комнату — плавно, как по воде. Подол платья шуршал по линолеуму. Подошла к столу, за которым я стоял, и оперлась на него ладонями. Спиной ко мне.

— Я вся взмокла, — сказала она, чуть откинув голову назад, и я увидел линию её шеи, уходящую в вырез платья. С капельками пота. Но в ее фразе явно был другой подтекст. Взмокла она не только от пота. Тут я окончательно понял. Даст.

Пока Мэй приоткрыв рот, разглядывала Камиллу, я отошёл на шаг, расстегнул смокинг, снял его, повесил на спинку стула. Ослабил ремень.

Ладони горели. Я молчал, глядя на её спину, на то, как при каждом движении под серебристым атласом перекатываются лопатки, как два полушария попки живут своей жизнью под платьем. Мэй, не оборачиваясь, протянула руку назад и провела ноготком по моему голому прессу. Сверху вниз. Медленно.

Меня снова бросило в жар.

Она перевернула страницу. Негритянка, Кристи с яблоком. Потом дошла до Рейчел на пляже. Да, те самые развратные фотки на песке, снятые тайком.

— О, — выдохнула Мэй. — Это… это очень смело.

Она чуть вильнула попой. Крутанула бёдрами — прямо какую-то восьмерку выдала.

Я сделал шаг вперёд. Встал вплотную за её спиной. Положил руки на её талию — узкую, обтянутую дорогим атласом. Наклонился и поцеловал её в шею — туда, где пульсировала жилка под самой челюстью.

Мэй вздрогнула. Но не отстранилась. Она продолжала листать папку, делая вид, что ничего не происходит.

Я поцеловал снова — в то же место, но дольше, с языком, с лёгким укусом. Потом перешёл на мочку уха — взял её губами, вместе с бриллиантовой сережкой, потянул. Мэй чуть выгнулась.

Её бюст ходил ходуном.

Я осмелел.

Моя правая рука скользнула вверх по её животу, нащупала вырез платья — глубокий, почти до солнечного сплетения. Пальцы нырнули под ткань. Нашли сосок. Левый. Твёрдый, как маленькая горошина. Я начал его ласкать — медленно, круговыми движениями.

Мэй продолжала перелистывать страницы — уже механически, не глядя на снимки.

Я прижался к её спине всем телом. В паху уже всё стояло, упираясь в её упругую попку. Мэй это почувствовала — и… не отодвинулась. Наоборот, чуть оттопырила зад, принимая меня плотнее.

Её левая рука продолжала листать портфолио. Правая — медленно, как во сне — скользнула вниз, нащупала край подола, подцепила его и потянула вверх.

Серебристый атлас поднялся, обнажая сначала лодыжки, потом бедра, потом — чёрные кружевные подвязки, темные чулки со швом и маленькие, почти невидимые в полумраке, чёрные трусики.

Очень маленькие. И очень кружевные.

Я не стал ждать.

Моя рука, нырнула под край трусиков и…

Ого.

Ого, да тут всё небрито. Целый куст.

Густая растительность — мягкая, влажная, пьяняще пахнущая. Я не ожидал, но меня это почему-то завело ещё сильнее. Найти нужную точку не составило труда — через секунду Мэй тяжело выдохнула, а её пальцы вцепились в край стола.

Я начал ласкать её. Медленно, ритмично, чувствуя, как она еще сильнее мокнет прямо в моей руке.

И всё это время она продолжала листать папку. Листать. Голые девушки сменяли друг друга — Шерил с сестрой, тройные, двойные кадры.

Мэй постанывала. Тихо, сквозь зубы. И листала. Листала.

Я не выдержал.

Рывком спустил её трусики до колен. Одновременно расстегнул ширинку, освобождая член. Пошарил в кармане брюк — презерватив лежал там с вечера, «на всякий случай».

Надел резинку на лету.

— Надеюсь, у тебя есть презерватив… — выдохнула Мэй, но было уже поздно. Он уже был на мне. Я вошёл в неё резко, до упора, с той же силой, с какой трахал Долли в кабинете пару часов назад. Почти в той же самой позе.

Только эта, я сразу понял, в рот не возьмёт никогда. Слишком ровная спина. Слишком идеальная укладка. Слишком правильная. Словно не трахаю ее на столе в фотостудии, а сидим мы на деловой встрече, обсуждаем условия контракта. Торгуемся. Как-будто мой член не пульсирует в ней в такт её же собственному, прерывистому дыханию.

Меня это бесило. И почему-то невероятно заводило.

Я вцепился пальцами в её бёдра — туда, где начинались чулки, там, кожа была мягкой и горячей. Ускорился. Жёстко, почти грубо, без той лживой нежности, которой ублажают любимых женщин. Мэй не возражала. Она лишь сильнее прогнулась в пояснице, оттопыриваясь мне навстречу, и её рука, листающая папку, вдруг замерла на очередном снимке.

Я бросил взгляд поверх её плеча. Шерил и Сью. Вдвоём. Стоят обнявшись, спина к спине, волосы рыжим пламенем, а их промежности — неприкрытые, гладкие, вызывающе близко к объективу. Рядом с чёрно-белой строгостью других снимков этот выглядел как пощёчина пуританской Америке. И Мэй на него уставилась. Впилась глазами.

— Ты… — выдохнула она, — ты правда это напечатаешь?

— Во втором номере, — прорычал я ей в затылок, — разворот. Они там вдвоём. Вся страна увидит, как они текут друг на друга.

Мэй издала звук — не то стон, не то смешок. Её тело сжалось вокруг меня на секунду, а потом расслабилось с какой-то странной, почти механической покорностью. Она больше не листала. Просто стояла, опершись на стол, и принимала меня. Как принимают данность.

Кончил я быстро. Слишком быстро для мужчины, который хотел показать этой ледяной скандинавской богине, кто здесь главный. Но напряжение этого вечера — Мэрилин на моём плече, танец, вспышки камер, адреналин — всё выплеснулось одним мощным, судорожным толчком.

Я замер, прижимаясь лбом к её затылку, чувствуя, как пульсирует внутри неё сквозь тонкую резину. Мэй не шелохнулась. Даже не вздохнула. Просто стояла, опершись на стол, и ждала, когда я закончу.

Это добило меня сильнее, чем любая женщина за последние три месяца.

Я аккуратно вышел, отвернулся, стянул презерватив. Завязал узлом, бросил в мусорную корзину под столом — туда, где валялись скомканные бумажные полотенца и пустые расходники от проявителя. Руки слегка дрожали.

Мэй выпрямилась. Поправила трусики — одним плавным, отточенным движением, даже не наклоняясь. Опустила подол серебристого платья. Поправила волосы — тронула затылок, лоб, вернула на место выбившуюся прядь.

Я стоял и смотрел на неё, приходя в себя.

Так и не понял — кончила она или нет. С ней это было невозможно угадать. Ни стона, ни дрожи, ни судорожного сжатия мышц.