А потом понял одно. Мы с ней трахались, даже ни разу не поцеловавшись!
* * *
Утро после вечеринки началось с того, что Долли вывалила мне, похмельному, с красными глазами на стол стопку свежих газет, и хватило одного взгляда на жирные шапки, чтобы понять — империя Херста вступила в новый этап своего крестового похода против Ловеласа и меня лично. На сей раз порнограф из Лос-Анджелеса испоганил не только День благодарения, но и приближающееся Рождество — праздник, который, по убеждению редакторов Сан-Симеона, всякий приличный христианин Америки обязан встречать в молитве и посте, а не глазея на полуголых девиц в кроличьих ушках. Колонки разворачивались по знакомому шаблону: журнал — рассадник греха, зайки — символ морального разложения, а главный удар на сей раз пришёлся по твисту, в котором журналисты разглядели прямую угрозу нравственности американской молодёжи, чуть ли не сатанинский ритуал, маскирующийся под танец.
В очередной раз медиаимперия Херста продемонстрировала, что про разницу между пиаром и некрологом там никто не слышал: разгромная серия публикаций обернулась для нас бесплатной рекламой такого масштаба, какой я не купил бы и за все деньги от первого номера вместе взятые. У редакции снова собрались митингующие со своими картонками, телефоны разрывались, секретариат еле успевал сортировать мешки писем и пачки телеграмм — половина проклятий, половина заявок на подписку. Молодежь требовала танца, и мы по телефонам обещали выдать его во втором номере с подробным разбором всех па.
Сначала я грешил на Эстер — больно уж удобно совпало, журналистка присутствовала на вечеринке, видела всё своими глазами, могла слить материал. Но девушку срубило на вечеринке часам к двум ночи, зайки увели её в свободную спальню, и до самого утра она спала в нашем здании, откуда выехала, помятая и заспанная, около десяти, пообещав прислать черновик статьи на согласование уже после Рождества. Просто физически она не успела бы в утренние газеты, даже если редакция ради меня, антихриста, работала ночью.
Стало быть, утечка шла не от неё, а от кого-то другого, и этого «кого-то» предстояло вычислить позже — пока было не до того. С телевидения позвонили в тот же день, я снова приехал в студии CBC и NBC с зайками, оплясали твист в прямом эфире на радость аудитории и к ужасу телевизионных цензоров. Продажи прыгнули вверх ещё на ступень, типография не справлялась, пришлось пустить очередную допечатку уже в запасной. Второй номер ушёл в работу — макет Синклер довёл до ума, внесли финальные правки.
Гвидо уехал в Лас-Вегас договариваться о продаже драгоценностей, Аарона же я загрузил выкупом прав на песни. Брукс посоветовал начать с негритянского музыканта Фэтс Домино — его песня «Толстяк» тоже попадала под стандарты рок-н-ролла. Если ее ускорить и сократить проигрыш, можно было вполне пустить в репертуар новой группы. Сейчас рынок ещё спал, рок-н-ролла в его классическом виде не существовало, быстрый ритм-энд-блюз крутили только на чёрных радиостанциях Мемфиса и Чикаго, и весь этот пласт музыки — Литл Ричард, Чак Берри, Биг Мама Торнтон, Айк Тёрнер — лежал под ногами почти даром. Через два-три года эти песни, пройдя через белых исполнителей, будут стоить миллионы, а пока пара тысяч долларов за каталог никому не известного лейбла казалась уверенной инвестицией. Аарон, со свойственной ему крючкотворной дотошностью, будет оформлять бессрочные договоры так, чтобы потом ни в одном суде нельзя было все это опротестовать.
Последняя неделя перед Рождеством превратилась в настоящий чёс по особнякам голливудских магнатов. Зайки в униформе, я в смокинге — мы переезжали с одной вечеринки на другую, и каждый вечер заканчивался очередным влиятельным рукопожатием. На приёме у Спироса Скураса, грека-эмигранта, превратившего сеть кинотеатров в президентское кресло 20th Century Fox, я выслушал получасовую лекцию о CinemaScope и о том, как широкий формат спасёт киноиндустрию от телевидения; в ответ намекнул, что моя редакция готова в первом же обзоре поддержать новый стандарт восторженной статьёй, и расстались мы с теплотой будущих партнёров. У братьев Уорнер — Гарри, Альберта и Джека — атмосфера была семейной до приторности и в то же время холодной, как нью-йоркский декабрь: старшие смотрели на меня с подозрением, младший Джек, наоборот, явно прикидывал, как меня можно использовать и с восторгом по десятому разу перелистывал первый номер.
С Диснеем разговор пошёл совсем не о мультфильмах. Уолт, человек удивительно скромный для своего масштаба, в очках и с аккуратными усиками, оказался ярым, фанатичным антикоммунистом — он на полном серьёзе считал профсоюзных активистов агентами Москвы и с гордостью рассказывал, как в сорок седьмом году давал показания Комиссии по антиамериканской деятельности, перечисляя по фамилиям подозрительных аниматоров своей же студии. Которые, кстати, пытались против него бастовать. Я кивал, поддакивал, стараясь не сказать ничего лишнего. Зайкам же вообще запретил обсуждать политику — только улыбаться и наклоняться пониже, показывая сиськи в декольте.
Знакомство с Рональдом Рейганом стало вишенкой на этом протухшем торте. Исполнитель класса «Б», сейчас президент Гильдии киноактёров, он держался с той приторной открытостью, которая в моём времени станет фирменным стилем американской политики: лучезарная улыбка, крепкое рукопожатие, шутка про лошадей — как трудно быть элитной скаковой лошадью, когда все вокруг бараны. И пока он рассказывал, как составляет для сенатора Маккарти чёрные списки актеров-леваков, как сдаёт в Конгрессе своих коллег-сценаристов и продюсеров, заподозренных в левизне, я смотрел на этого красавчика с зализанной чёлкой и думал только об одном — что после этого рукопожатия мне очень хочется помыть руки с мылом, желательно дважды. Стукач, обыкновенный лощёный стукач, который через тридцать лет станет хозяином Овального кабинета и героем американской мечты. Я промолчал, улыбнулся в ответ, выпил с ним бокал шампанского и постарался запомнить выражение его глаз — пригодится, когда придёт время.
Самый важный разговор «голливудского марафона» состоялся в самом конце, почти на Сочельник — на приёме у Говарда Хьюза. Я ехал туда с плохими предчувствиями, ожидая знакомых выходок: эксцентричных монологов, перепадов настроения, маниакальных подозрений насчёт микробов в шампанском. Но на сей раз всё было неожиданно прилично — особняк в Бель-Эре сиял, в гостиной стояла трёхметровая ёлка с серебряными шарами, в каминах потрескивали поленья, гостям раздавали именные коробки с подарками от «Тиффани». Сам Хьюз, в безупречном смокинге и с аккуратно подстриженными усами, был любезен и трезв. После ужина он пригласил меня в курительную комнату, где, отослав слугу и проследив, чтобы дверь плотно закрылась, перешёл к делу с такой прямотой, какая бывает только у людей, привыкших ставить на кон девятизначные суммы.
Он спросил, действительно ли у меня война с Херстом-младшим? Я честно ответил, что да, и не на жизнь, а на смерть. Тогда он спокойно изложил то, что, видимо, давно крутилось у него в голове: корпорация Херста после смерти основателя качается, наследники грызутся, долгов навалом, половина изданий убыточна, акции медленно сползают вниз. Если зайти на биржу аккуратно, через подставных брокеров, и начать скупать пакеты, можно за полгода-год собрать контрольный. С него — деньги и работа с банками, которые по его слову прикроют Херсту кредитные линии, потребуют довнести залог по займам, загонят компанию в кассовый разрыв. С меня — управление, идеи, лицо новой империи. Доли распределим по справедливости, юристы отработают. Хьюз попросил не отвечать сразу, посоветовал думать столько, сколько нужно, и сменил тему — заговорил о новом моторе для своих самолётов, словно мы только что обсуждали не захват крупнейшего медиахолдинга страны, а партию в гольф.
В офис я возвращался уже под утро, по пустому Сансету. На вечеринке я не пил, зайки разъехались на такси раньше, поэтому я впервые остался один. Да еще за рулем своего нарядного Роадмастера. Такой кайф прокатиться по бульвару с пальмами, которые уходят в рассвет.
